Стратегический прогноз развития отношений локальных человеческих цивилизаций (ЛЧЦ) в Евразии на период до 2050 года

Main d8
 

                      СОДЕРЖАНИЕ

ГЛАВА 2.  Анализ и прогноз развития отношений между локальными человеческими цивилизациями (ЛЧЦ) в XXI веке как важнейшая часть стратегического прогноза развития МО  в мире     4

2.1. Основы методического подхода к формированию МО и ВПО, основанного на учете новой роли ЛЧЦ       7

  2.1.а). Конфликт ЛЧЦ – как основа для будущих военных конфликтов         16

 2.1.б). Западная и восточная ЛЧЦ в XXI веке: синдром «братских стран»      21

2.2. Ключевое значение – прогнозирование развития отношений между ЛЧЦ в Евразии        29

2.2.а). Евразийский ТВД: современное представление о роли экспансии западной ЛЧЦ    33

2.2.б). Новые центры силы и консолидации ЛЧЦ в Евразии как реакция на экспансию ЕС–НАТО       42

2.2.в). Роль человеческого капитала в противоборстве ЛЧЦ в Евразии 48

2.2.г). НЧК и его институты как главное средство противоборства ЛЧЦ в Евразии  62

ГЛАВА 3. Значение отношений между ЛЧЦ для формирования базового сценария  развития военно-политической обстановки в Евразии в XXI веке............................ 70

3.1.  Наиболее вероятный сценарий развития военно-политической обстановки (ВПО) в Евразии         76

3.2. Влияние сценария «Военно-силового противоборства ЛЧЦ» на  развити стратегической обстановки (СО) в Евразии................................................................................. 86

    3.3. Неизбежность переходного периода к военно-силовой парадигме сценария развития МО в Евразии в 2021-2023 годы…98

......

3.4. Российская ЛЧЦ и евразийская интеграция.............................. 107   

3.5. Прогноз развития  военной организации «российского ядра» ЛЧЦ 128

3.5.а). Методика оценки и долгосрочного прогноза развития сценариев ВПО, вытекающих из отношений между ЛЧЦ.................................................................................... 128

3.5.б). Стратегический прогноз превращение военной организации России в военную организацию нации и ЛЧЦ........................................................................................... 134

3.5.в). Российская ЛЧЦ и последствия отсутствия в будущем единой военной организаций в Евразии         137

 

 

 

Выводы и предложения, вытекающие из долгосрочного прогноза  развития отношений между ЛЧЦ на международную обстановку в Евразии...   141-156

 

 

Глава 2. Анализ и прогноз развития отношений между
локальными человеческими цивилизациями (ЛЧЦ) в XXI веке
как важнейшая часть стратегического прогноза развития МО
в мире

Глобальная сеть американских союзников
и партнеров составляет уникальную мощь
и обеспечивает международную
безопасность и стабильность[1]

Военная стратегия США. 2015

Кризис наступает тогда, когда
старый порядок уже умирает,
а новый еще не готов родиться.
В этот период появляется много
токсичных образований[2]

А. Грамши,
итальянский политик

 

Уже говорилось, что анализ и стратегический прогноз развития международной обстановки, результаты которого крайне необходимы для текущей политики и стратегического планирования, может быть адекватным только в том случае, если он является следствием анализа взаимоотношений многочисленных (как минимум, нескольких сотен) факторов и тенденций, влияющих на эволюцию и формирование международных отношений. Эти многочисленные факторы и тенденции можно систематизировать, объединив в четыре основные группы, под решающим влиянием которых, на мой взгляд, прежде всего и происходит формирование МО вообще и в Евразии, в частности.

 Выше предлагался рисунок, списывающий модель МО, которая формируется из этих групп. В начале этого раздела целесообразно повторить эту модель еще раз с тем, чтобы точнее определить место ЛЧЦ среди других факторов и тенденций МО в Евразии в настоящее время. Как видно из рисунка, ЛЧЦ являются одним из факторов, участвующих в формировании МО, но вопрос в настоящее время заключается в роли и значении именно этого фактора среди прочих факторов.

Представляется, что с начала 90-х годов, когда эту тенденцию подметили некоторые политологи, прежде всего С. Хантингтон, значение ЛЧЦ стало стремительно усиливаться и уже ко второму десятилетию нового века оно стало сопоставимо с влиянием таких субъектов МО как государства, а в ряде случаев и превосходить это влияние. Так, выход Великобритании из ЕС стал своего рода ответной реакцией нации и государства на цивилизационно-бюрократическое доминирование Евросоюза. Переворот на Украине также стал проявлением прежде всего цивилизационного противоборства, когда значительная часть правящей элиты страны и общества захотели сменить «цивилизационную матрицу» : «кружевные трусики» против «ватников»  - это бытовое оформление цивилизационного разлома на Украине.

Локальные человеческие цивилизации (ЛЧЦ), как видно на рисунке, относятся к группе факторов – субъектов МО, в которую входят нации, государства, союзы и коалиции. Однако со второй половины XX века в этой группе факторов именно ЛЧЦ, возглавляемая страной-лидером, стала играть решающую роль. Прежде всего потому, что именно цивилизационные, базовые ценности оказывают влияние на эволюцию всех других групп факторов и тенденций – человеческого капитала и его институтов, негосударственных акторов, глобальных тенденций.[3]

Это привело к тому, что в конце XX века стали говорить о том, что именно характер отношений между ЛЧЦ определяет во многом характер МО, а влияние других групп факторов носит во все возрастающей степени второстепенный и подчиненный характер. Такой вывод, безусловно, может показаться преувеличением. Однако, вместе с тем, нельзя отрицать, что именно развитие ЛЧЦ в начале XXI века стало решающим фактором формирования МО.

Изначально в таком анализе и прогнозе важнейшая роль принадлежит как методологии, так и конкретным методикам, благодаря которым можно учесть и не абсолютизировать влияние субъективных, иррациональных и когнитивных факторов, которые не только традиционно играли огромную роль в политике, но и которые усилили свое значение в последние годы благодаря новому этапу технологической революции.

В интересах практической политики можно говорить, что анализ и прогноз политики ЛЧЦ и их стран-лидеров, как и возглавляемых ими политических, экономических и военных союзов и коалиций, во многом обеспечивает возможность построения концептуальной модели развития того или сценария МО, а также конкретный анализ их отдельных аспектов (например, военно-политических, финансовых и экономических).

 

2.1. Основы методического подхода к формированию МО и ВПО,
основанного на учете новой роли ЛЧЦ

 

Его подход (цивилизационный С. Хантингтонг – А.П.) важен не только для понимания современных международных отношений, но и для рационального
воздействия на них[4]

З. Бжезинский

 

Практические результаты анализа состояния и прогноза развития международной обстановки и прогноза развития военно-политической обстановки (ВПО) зависят во многом от методологии и методики подхода исследователя или политика[5]. В настоящей работе автором предлагается следующая методика, которая исходит:

– Во-первых, из того, что формирование современной международной обстановки происходит под влиянием многих тысяч факторов и тенденций, которые условно делятся на четыре группы: основные субъекты МО, глобальные и региональные тенденции мирового развития, негосударственные акторы и человеческий капитал и его институты, где традиционно главную роль играет группа «основные субъекты» МО.

– Во-вторых, в эту группу входят ведущие нации и государства, коалиции, союзы, но, прежде всего, в ней решающее влияние оказывают основные локальные человеческие цивилизации (ЛЧЦ), к которым относятся[6]:

– западноевропейская ЛЧЦ;

– американская ЛЧЦ;

– китайская ЛЧЦ;

– индийская ЛЧЦ;

– исламская ЛЧЦ;

– российская ЛЧЦ;

– индонезийская, латиноамериканская и пр.

Необходимо сразу же оговориться, что предметом анализа не являются культурно-исторические, политические, философские и иные аспекты развития локальных человеческих цивилизаций (ЛЧЦ), о которых написано достаточно много великими мыслителями от Чаадаева и Данилевского до Тойнби и Хантингтона. В настоящей работе существование ЛЧЦ и их решающее развитие на МО в настоящем и будущем принимается за аксиому и рассматриваются исключительно геополитические и военно-политические последствия взаимодействия и борьбы современных ЛЧЦ, которые, на взгляд автора, стали решающими факторами, влияющими на развитие тех или иных сценариев и их вариантов МО.

Именно эти субъекты МО и взаимоотношения между, ними в XXI веке начали играть особенно важную роль, которая стремительно усиливается год от года, переводя комплекс отношений между государствами и нациями в межцивилизационные отношения. Особенно обосновано и подробно об этом писали С. Хантингтон и А. Тойнби в конце XX века. В частности, С. Хантингтон так определил роль государств и ЛЧЦ в XXI веке: «Основными игроками на поле мировой политики остаются национальные государства… Наиболее важными группировками государств являются уже не три блока времен холодной войны, но, скорее, семь или восемь основных мировых цивилизаций»[7]. Иными словами, основные субъекты МО –государства трансформируются в ЛЧЦ и их коалиции, превращаясь по сути в новые субъекты МО, которые играют все более важную роль. Это означает, что новая, культурно-цивилизационная, основа становится базой для появления новых субъектов.

Эта тенденция отнюдь не бесспорна, хотя у нее есть множество подтверждений и доказательств. Прежде всего потому, что ей противодействуют как старые тенденции (доминирование интересов государств), так и новые (глобализации и универсализации). Тем не менее становится все очевиднее, что без ее признания, анализа и долгосрочного прогноза крайне трудно понять, например, такие реалии современной политической жизни, как:

– формирование военно-политических коалиций и торгово-экономических союзов;

– доминирование в публичной политике культурно-цивилизационных установок;

– формирование на основе цивилизационных ценностей и норм международно-правовых правил и т.д.

Уникальность современного преимущества США в мире заключается в созданной ими в своих интересах и полностью контролируемой международной системе, где две важнейшие составляющие – подсистема военно-политической безопасности и финансово-экономическая система – находятся полностью под их контролем во многом благодаря технологическому и экономическому могуществу США, с одной стороны, и созданной ими системе союзов и двусторонних соглашений более чем с 50 государствами, – с другой[8]. Эти две основы американского могущества, вместе с тем, составляют современную суть цивилизации Запада, или локальной западной цивилизации, объединяющей не только традиционные западные страны.

По сути дела именно эти основы западной цивилизации во главе с США составляют «империю западной ЛЧЦ», во многом аналогичную и унаследовавшую черты Римской империи начала новой эры. Цивилизационно, идеологически, политически и с военной точки зрения это означает политическую и военную коалицию стран, входящих в западную ЛЧЦ и ряд зависимых государств, которая выступает механизмом продвижения системы ценностей и интересов всей ЛЧЦ, возглавляемой США.

– В-третьих, военно-политическая обстановка (ВПО) является одним из важнейших следствий развития МО (как и финансовая, торгово-экономическая, социо-культурные обстановки в мире). Поэтому логика исследования ВПО вытекает из того, что первичными являются отношения меду ЛЧЦ, которые лежат в основе современной и будущей МО, конкретно-исторической специфики МО и уже только тогда – конкретной ВПО. Так, конфликт в Сирии следуя этой логике является:

– прежде всего конфликтом между частью исламской ЛЧЦ и западной ЛЧЦ, которая стремится взять под контроль все страны, относящиеся к исламской ЛЧЦ посредством в том числе их длительной политической дестабилизации (Афганистан, Ирак, Судан, Тунис, Египет, Ливия, Сирия и т.д.);

– конкретной МО, где это столкновение ЛЧЦ дополняется остальными известными факторами и тенденциями глобального и регионального порядка, включая, например, феномен ИГИЛ как пример влияния на МО негосударственных акторов;

– спецификой ВПО в мире, регионе и Сирии, которая заключается в составе участников противоборства, активности союзников, наличия ВиВСТ.

Современная международная обстановка (МО), формируемая, как уже говорилось, под влиянием четырех групп факторов и тенденций, становится все более зависимой от цивилизационных и межцивилизационных отношений, без которых невозможно понять не только отношения между государствами (например, России и США, и стран ЕС), но и негосударственными акторами (инциденты в спортивном сообществе, отношения с экстремистскими, националистическими организациями). Выступая на съезде Демократической партии США в числе 2016 года Б. Обама по этому поводу заметил: «Россия и США никогда не перестанут быть геополитическими противниками».

Конфликт на Украине и вокруг Украины очевидно имеет в своей основе цивилизационную составляющую, которая доминирует и в политике западной ЛЧЦ. Поэтому можно сказать, что в XXI веке влияние ЛЧЦ не только в группе основных факторов, формирующих МО, но и во всей системе МО, стабильно усиливается[9].Прежде всего за счет усиления влияния ЛЧЦ и их коалиций на другие группы факторов, которое можно показать на известном рисунке следующим образом:

Иными словами в XXI веке появилось качественно новое влияние ЛЧЦ уже не только на формирование МО, но и на развитие глобальных тенденций (через продвижение и силовое навязывание системы ценностей ЛЧЦ), негосударственные акторы (которые стали инструментом продвижения интересов и ценностей ЛЧЦ в мире) и НЧК и его институтов (которые стали выражаться ценностями ЛЧЦ). В полной мере это справедливо и для других аспектов МО. В качестве примера такого влияния можно привести самоидентификацию граждан России.

Таблица демонстрирует результаты факторного анализа для всех восьми критериев. Автор изначально исходил из двух основных параметров идентичности (этнического и гражданского), поэтому анализ был ограничен выделением только двух факторов. Однако накопленный процент дисперсии является приемлемым, что говорит о состоятельности данного факторного решения. А величина КМО (,879) демонстрирует высокую адекватность выборки для факторного анализа.

Распределение ответов на вопрос:
«Как Вы думаете, насколько важно для того,
чтобы считаться истинным россиянином…»

 

1. Этнокультурная компонента

2. Гражданская компонента

Быть православным

0,733

*

Иметь российское гражданство

0,698

Родиться в России

0,678

Говорить по-русски

0,617

Прожить в России большую часть своей жизни

0,595

Чувствовать себя россиянином

*

0,892

Иметь российское происхождение

0,715

Уважать российский политический строй и законы

0,636

Процент дисперсии

50,037

9,484

Примечание. Результаты факторного анализа методом «Главных компонент» с вращением методом «Варимакс».

*Значения ниже 0,5 не выводились.

 

 

 

Критерий «быть православным» получил наибольшую положительную нагрузку в первой компоненте. Обладание российским гражданством, факт рождения в России и владение русским языком, а также длительное проживание в стране являются составляющими этнокультурного измерения идентичности. Самоощущение себя в качестве россиянина («чувствовать себя россиянином») возглавляет список гражданских параметров идентичности. За ним следует такой критерий, как «иметь российское происхождение». «Уважению к российскому политическому строю и законам» присвоена наименьшая нагрузка[10].

Таким образом методология анализа того или иного конкретного проявления или аспекта МО (в нашем случае ВПО или СО) предполагает прежде всего последовательный анализ отношений между ЛЧЦ и их коалициями, которые формируют конкретную современную и будущей МО, а также ее проявление в мировой, региональной или страновой ВПО, что может быть схематично отображено на следующем логическом рисунке.

Конечно влияние других групп факторов на формирование МО в XXI веке никто «не отменял», но – важно подчеркнуть – что и на них сказывается влияние ЛЧЦ. Так, самая эффективная и многообещающая группа факторов в будущем – НЧК и их институты также будут находиться во все возрастающей степени под влиянием развития ЛЧЦ. Прежде всего их культурно-ценностных систем, которые будут в возрастающей степени влиять на две области:

– культурно-историческую и духовную сферы формирования НЧК, которые до недавнего времени вообще не учитывалось ПРООН из-за «универсалистского» подхода;

– социальных технологий, способных (как показал опыт Украины, Сирии, а до этого – Туниса, Египта и Ливии) быстро менять внутриполитическую ситуацию в стране.

«Люди чрезвычайно эффективны», – сказал основатель русской школы программирования В. Медведев, а «технологии управления обществом строятся на технологиях управления человеческом, его интересами и потребностями»[11]. Другими словами – управление системной ценностей и интересов становится самой эффективной технологией управления в будущем

Разумеется подобная «многоступенчатая» логика развития анализа и стратегического прогноза предполагает, что на каждом из ее этапов будет проведено самостоятельное комплексное и системное исследование, по итогам которого можно перейти к анализу и прогнозу следующего этапа. Эта логика противоречит существующей практике. В настоящее время, как правило:

– избегают анализа первого, самого главного этапа, – развития отношений между ЛЧЦ, приоритетность которого еще в начале 90-х годов XX века отмечали многие исследователи, но по политическим причинам оставшегося на периферии общественного внимания вплоть до настоящего времени.

Между тем, если посмотреть внимательнее на целый ряд важнейших документов не только США, но и Канады (например, последний «Обзор», подготовленный в июне 2016 года канадской разведкой), то будущее МО видится прежде всего как конфликт коалиций, за которым стоят локальные цивилизации;

– исследователи ВПО, как правило, «перескакивают через этапы» анализа, избегая, например, анализа сценариев МО по принципу «возможность – наибольшая вероятность», а также выделения частных вариантов наиболее вероятных сценариев МО и ВПО[12]. Так, например, результаты голосования в Великобритании по поводу членства в ЕС в июне 2016 года, безусловно, повлияли на вероятность развития сценария интеграции «Большой Европы» в противовес атлантизму США;

– анализ конкретных военных опасностей и угроз, который присутствует в Стратегии национальной безопасности и Военной доктрине России, предполагает изначально анализ одного из очень конкретных сценариев развития СО. Такой анализ крайне маловероятен, с одной стороны, но абсолютно необходим, – с другой. Это означает, что исключительно много внимания и ресурсов требует анализ и прогноз многочисленных возможных вариантов развития СО, которые можно спрогнозировать только исходя из логики анализа отношений между ЛЧЦ, развития МО и ВПО. Иными словами, в таких фундаментальных документах как Стратегия национальной безопасности или Военная доктрина России, в которых дается анализ угроз и опасностей, начинать надо с анализа отношений между ЛЧЦ, сценариев развития МО и ВПО и только потом переходить к угрозам и опасностям.

 

 

 

2.1.а). Конфликт ЛЧЦ – как основа для будущих военных конфликтов

… в нарождающемся мире основным
источником конфликтов будет уже
не идеология и не экономика. Важнейшие границы, разделяющие человечество,
и преобладающие источники конфликтов
будут определяться культурой[13]

С. Хантингтон,
политолог

… значение противоборства локальных человеческих цивилизаций (ЛЧЦ)
в международной политике XXI века будет стремительно возрастать[14]

А. Подберезкин,
профессор МГИМО (У)

 

Практический политический прогноз в настоящее время должен строиться прежде всего на анализе и прогнозе отношений между ЛЧЦ. Мысль, о будущих границах конфликтов, высказанная С. Хантингтоном в 1993 году, – ключевая для понимания характера и роли ЛЧЦ в современной МО и будущего всей человеческой цивилизации. Об этом в разной степени детализации и с разной степенью практической значимости говорят и пишут многие политики и ученые в последние 25 лет. Особенно активно после публикации известных работ С. Хантингтона и А. Тойнби[15]. Во многом эта позиция близка и автору этой работы[16]. Но несмотря на это такой подход к анализу прогнозу будущей МО не стал пока ведущей парадигмой. Примечательно, что этот подход часто используют политики, военные и дипломаты, но значительно реже его признают.

Именно вокруг практического усиления роли локальных человеческих цивилизаций происходит сегодня концентрация политики, экономики, военной и гуманитарной мощи отдельных государств и наций, хотя, как правило, говорят об «универсальных» ценностях и международном праве. Ни к первому, ни ко второму явлению этот процесс не имеет отношение: концентрация мощи вокруг стран-лидеров ЛЧЦ имеет в своей основе и военно-политический характер. В наиболее явном виде это происходит в форме укрепления старых и создания новых коалиций, объединяющих например, более 50 стран западной ЛЧЦ не только в военно-политические и экономические союзы и блока, но и на базе двусторонних отношений, получивших в США нейтральное название «партнерства».

В действительности, как показывает коалиционная военная политика западной ЛЧЦ в Югославии, Афганистане, Ирак, Сирии и т.д., эта политика является (наравне с политикой военно-технологического превосходства США) одним из двух важнейших приоритетов и принципов внешней и военной политики США, выступающих в качестве лидера западной ЛЧЦ. Искусство военной политики всегда играло большое значение в истории человечества, но в некоторые его периоды – особенное, даже исключительное, когда от него непосредственно зависело выживание нации и государства. Именно такой период относится к концу XX века, когда советско-российская элита оказалась абсолютно не способной к управлению, растеряв шаг за шагом все достижения предыдущих поколений, что особенно ярко проявилось во время политического противостояния уже не между странами, а локальными человеческими цивилизациями (ЛЧЦ) и их военно-политическими коалициями.

Это противостояние развивается стремительно и с неизбежностью ведет к силовому и даже вооруженному противоборству между ЛЧЦ из-за передела сфер влияния и контроля над сложившимися финансово-экономическими и военно-политическими системами. Эта  системы отражали соотношение сил между западной ЛЧЦ и другими цивилизациями и государствами, которое было подавляющим в пользу Запада уже в XIX веке, но стало абсолютным после уничтожения альтернативного центра силы в виде СССР и ОВД.

С конца XX века геополитическая ситуация и соотношение сил между странами и ЛЧЦ стало быстро меняться, а во втором десятилетии произошло качественно событие: соотношение экономических сил между Западом и Востоком сравнялось и продолжает меняться уже не в пользу Запада. Совершенно очевидно, что китайская, индийская, исламская ЛЧЦ, насчитывающие в XXI веке уже более 1 млрд. человек, по мере повышения качества демографического потенциала станут претендовать, как минимум, на равноправное участие в формировании новой миросистемы и изменение сложившихся в ХХ веке неравноправных норм и порядков.

Изменение пространственной структуры мирового ВВП, 1980–2020[17]

СТРАНЫ

Доля стран в ВВП мира, в %

1980 г.

2005 г.

2020 г.
(прогноз)

Весь мир

100

100

100

Развитые страны

57,7

49,6

39,4

США

20,8

20,4

17,9

Япония

7,8

6,5

4,6

Германия

5,6

4,0

2,9

Развивающиеся страны

28,3

44,0

53,1

Китай

3,4

14,4

22,6

Индия

3,5

6,3

8,4

Страны с переходной экономикой

14,0

6,4

7,5

Россия

6,8

2,6

3,2

 

Неизбежность перерастания конфликтности в отношения между ЛЧЦ во враждебность и силовое противоборство – не вызывает сомнение. Вопрос только в том, когда именно и в какой форме силовое противоборство перерастет в вооружено-силовое? Представляется, что «сползание» к такому противоборству уже началось по инициативе США, которые фактически начали войну против исламской и российской ЛЧЦ во втором десятилетии XXI века. Расчет делается на то, что обладая военно-техническим превосходством и экономическими преимуществами, западная ЛЧЦ сможет предотвратить перерастание неизбежных сдвигов в экономике в новые международно-правовые и политические правила. Войны в Ираке, Ливии, Афганистане, Сирии, Йемене и на Украине – начало большой войны между западной, исламской и российской ЛЧЦ, – в стороне от которой пока находятся другие ЛЧЦ[18]: китайская, индийская, латиноамериканская и другие.

В характере таких военных конфликтах и войнах в то же время произошли существенные изменения по сравнению с конфликтами и войнами XX века. И прежде всего в главных объектах для нападения. Из того, что уже имело место видно, что главными объектами вооруженного насилия становятся правящие элиты и режимы, а также их лидеры противостоящих ЛЧЦ, государств и наций. Примеры Румынии, Югославии, Афганистана, Ирака, Ливии, Сирии, Украины – очевидны.

 

 

Причем, если еще в военных конфликтах XVII–XX веков основными учстниками–субъектами МО выступали нации – государства, то в XXI веке наиболее значимые военные конфликты, по-Хантингтону, будут разворачиваться между нациями и группами, принадлежащим (а, в действительности, представляющими) к разным цивилизациям[19]. Другими словами, характер будущих военных конфликтов, войн и угроз во многом будет изначально предопределяться (и даже уже определяется) характером взаимоотношений между ЛЧЦ. Это наглядно видно уже на примере современных конфликтов, когда в действительности за любыми воюющими сторонами стоит та или иная ЛЧЦ. Так, на Украине, например, реализуется план США–ЕС–НАТО по продвижению на восток и фактическому взятию под контроль всего постсоветского пространства, включая в конечном счете Россию.

Но даже в тех случаях, когда формально конфликт происходит в границах одной ЛЧЦ (например, в Ираке или Сирии), за враждующими сторонами стоит ЛЧЦ. В Сирии и Ираке – это создание разведками США и их коалиции организации исламских фундаменталистов, – которым не нужны стабильные режимы ни в Алжире, ни в Тунисе, ни в Ливии, ни, тем более, в Иране, Ираке или Сирии.

Остается только удивляться прозорливости С. Хантингтона: конец XX века и начало XXI века – от войны в Югославии до войны в Ираке, Афганистане, Ливии, Сирии и на Украине – примеры прежде всего межцивилизационной борьбы, противостояния и конфликтов, которые имели форму политического противоборства.

Этот же цивилизационный подход в конечном счете и убедительно объясняет обострение отношений Российской Федерации с рядом ведущих государств, – представителей западной ЛЧЦ, которое можно понять, если рассматривать это как конфликт между русско-православной цивилизаций и лидерами всей западной локальной человеческой цивилизацией. Эта ЛЧЦ уже не ограничивается только собственно странами Запада, но и втянула в свою орбиту – политику и во многом систему ценностей – Японию, Австралию и даже ряд арабских государств. То, о чем предупреждал С. Хантингтон, – невозможность сосуществования русского традиционализма (православия, национализма, собственной системы ценностей) и западной системы ценностей стало очевидным во втором десятилетии XXI века, когда фактически оформились противостоящие центры силы, представляющие разные ЛЧЦ.

В настоящее время существует немало попыток изобразить МО в качестве различных центров силы и даже ЛЧЦ, которые могут быть названы успешными только при двух обстоятельствах:

Во-первых, при понимании того, что большинство ЛЧЦ еще не стали мировыми центрами силы. По настоящему мировой центр силы пока что один – США («ядро») и концентрирующиеся вокруг них порядка 50 стран;

Во-вторых, эти центры силы не могут пока что претендовать на то, чтобы называться центрами цивилизаций и политико-экономических систем. Существующая условно «многополярность» не означает «многосистемности» так как господствует одна система – западной ЛЧЦ.

 

Процесс объединения вокруг центров силы происходит сегодня уже не столько по экономическим или даже политическим причинам, сколько по близости категории «систем ценностей», которые начинают вытеснять близкие им по сути понятия «интересы», т.е. по культурно-цивилизационному, более фундаментальному признаку. Естественно, что противоречия между системами «ценностей» и «интересов» не исчезают, а иногда даже обостряются. Как показывает сегодняшняя ситуация в ЕС (особенно в связи с референдумом о выходе Великобритании), вытеснение «интересов» «общими ценностями» происходит, в конфликтной манере. И будет еще более обостряться.

Вместе с тем уже можно признать, что если прежние союзы и коалиции выстраивались преимущественно из соображений совпадения политических целей и задач (как субъективного восприятия интересов), то современные коалиции тяготеют к категориям «ценности», что особенно хорошо видно на примере стран-членов ЕС, где в последние годы интересы вытесняются общими ценностями особенно активно. Причем даже в военно-политической и экономической областях. Более того, нередко общие ценности не совпадают с интересами, даже противоречат им и, как правило, такой конфликт в конечном счете решается в пользу «общих ценностей». Как это происходит, например, в Европе или Японии.

Таким образом центр конфликтов, включая военные, во все большей степени переносится в область конфликтов между системами ценностей отдельных ЛЧЦ. При этом западная ЛЧЦ стремиться военно-силовыми средствами «продвинуть» свою систему ценностей, что встречает закономерное сопротивление в других ЛЧЦ. Это – основа для будущих военных конфликтов в мире.

 

 

 

2.1.б). Западная и восточная ЛЧЦ в XXI веке: синдром «братских стран»

Группы или страны, принадлежащие к одной цивилизации, оказавшись вовлеченными в войну с другими цивилизациями, естественно пытаются заручиться поддержкой представителей своей цивилизации[20]

С. Хантингтон

Семь из восьми отличительных характеристик западной цивилизации – католическая
религия, латинские корни языков, социальный плюрализм, традиции представительных органов власти, индивидуализм – практически полностью отсутствуют в историческом
опыте России [21]

А. Тойнби, С. Хантингтон

 

Суть конфликтов в XXI веке заключается в противоборстве западной ЛЧЦ с другими цивилизациями за сохранение своего доминирования в мире. Западная ЛЧЦ во втором десятилетии XXI века является не только самой мощной, но и самым влиятельным центром силы в мире, который создал еще в XX веке собственные системы – военно-политическую, финансовую, торгово-экономическую. Контроль над ними помог сформировать международно-правовую и ценностную систему норм и правил. Развитие других ЛЧЦ и превращение их во влиятельные новые центры силы ставит под угрозу созданные западной ЛЧЦ системы, нормы, правила и ценности. Именно этим объясняется, в частности, крайне болезненная реакция всей западной ЛЧЦ на политику России, которая:

– во-первых, публично критикует эти системы, нормы и принципы, ставит их под сомнения;

– во-вторых, практически действует вопреки этим нормам и принципам западной ЛЧЦ, когда представляется такая возможность.

Учитывая, что цивилизации и отношения между ними в решающей степени формируют сценарий развития МО в XXI веке, необходимо остановиться, прежде всего, на западной ЛЧЦ, политика которой особо акцентирует к себе внимание в начале XXI века. При этом важно попытаться понять современную суть западной ЛЧЦ, которая неизбежно находит отражение в ее характере и особенностях, включая влияние на формирование того или иного сценария МО. Как справедливо отмечали два авторитетных исследователя этой проблемы – А. Тойнби и С. Хантингтон, – суть западной ЛЧЦ отражают одновременно две картины: абсолютного превосходства практически во всех областях, с одной стороны, и постепенному относительному падению его могущества и «передачи полномочий» и «росту культурной уверенности в себе незападных обществ», с другой[22].

Так или иначе, но некоторые исследователи и политики в РФ обратили внимание на эту особенность. Сначала не очень уверенно, но с конца 90-х годов эта уверенность стала проявляться все явственнее, а в XXI веке уже превратилась в общее место оценок. В 1993 году внимание научных и политических кругов привлекла книга американского политолога С. Хантингтона «Столкновение цивилизаций?», опубликованная также в России, то эта работа стала со временем не только лучшей политической работой XX века (по признанию многих), но и наиболее точно отразила особенности мирового развития в конце XX – начале XXI века[23].

В России, к сожалению, в значительно меньшей степени уделили внимание этой работе. Для большинства политиков и политологов она и сегодня остается не практической концепцией, объясняющей основную парадигму развития современной МО – столкновение ЛЧЦ, – а одну из многочисленных политологических теорий.

Между тем именно в понимании сути взаимоотношений двух ЛЧЦ - западной и православной – кроется смысл происходящего сегодня. В этих целях можно воспользоваться примером, приведенным в работах С. Сулакшина, развития» мировой империи Запада». В частности, С. Сулакшин писал, например, что как мировая империя идеологически позиционировалась именно римская государственность. Одним из раннехристианских проектов политической глобализации стало сочинение «О Граде Божьем» – Августина. В нем выдвигался концепт глобальной новоримской христианской империи.

Эволюция концепта мировой империи Запада, вместе с тем, очевидно не учитывает отделение в конце первого тысячелетия особой восточноевропейской православной ветви ЛЧЦ, которая по мнению ряда ведущих политологов являлась таким же порождением Римской империи, как и в последствии всей Западной Европы. Не случайно, что вплоть до XII века родственные связи Киевской Руси с Францией, Польшей, Швецией, Данией, Англией, Венгрией и другими странами были нормой, а высшей «наградой» для жениха или невесты был партнер не из Рима, а из Византии и из Руси.

Ведущим мотивом средневековой историософии являлись, как известно, пророчества Даниила о последовательной смене пяти мировых империй. Сообразно с ней, теория о перемещенном Риме апробировалась не только на Руси. Римская империя, согласно христианской историософии, будет мировым царством – последним в истории, непосредственно предшествующим установлению Царствия Божия. Запад ревновал к «империи Ромеев», сам примеряя на себя облачение мировой державы[24].

В дальнейшем, по мнению С.С. Сулакшина, в постреформационные времена идея мировой империи Запада реализовывалась уже через секулярную парадигму. Произошло своеобразное цикличное возвращение к идеологии древнеримского нерелигиозного экспансионизма. Исторически было предложено две версии мирового имперостроительства. В одном случае субъектом экспансионного глобализма выступала континентальная Европа, в другом – атлантистский (англосаксонский) мир. Европейско-континенталистская версия оказалась исторически прерывной. В практике экспансии она была представлена вспышками военной агрессии периодов Наполеона и Гитера. Провозглашая себя императором, Наполеон выдвигал новый модернизированный просветительской идеологией проект европоцентристской мировой империи»[25].

Вплоть до настоящего времени споры о национально-культурной и исторической идентичности народов Европы и их принадлежности к одной, либо двум ЛЧЦ остаются в центре внимания и являются все чаще предметом уже политических и геополитических разногласий и конфликтов. Так, решение о «выходе украинской православной церкви» из РПЦ, принятое Верховной Радой Украины в июне 2016 года (как и многие другие решения украинских политиков), несет в себе не только религиозно-духовный и политический, но и культурно-цивилизациионный аспект.

В любом случае можно сделать вывод о том, что во втором десятилетии XXI века резко усилился процесс концентрации сил вокруг лидеров тех или иных ЛЧЦ уже не только как собственно государств и отдельных наций, а как именно лидеров-носителей той или иной системы цивилизационных и культурно-исторических ценностей. Эта концентрация привела пока что к тому, что основная мощь оказалась сосредоточенной у западной ЛЧЦ, в орбиту которой вошло более 50 государств, контролирующих от 75% до 95% мировой экономики, информационных ресурсов и технологической мощи. И в этом заключается главная проблема международной безопасности: одна из ЛЧЦ контролирует подавляющую мощь, пологая, что этого вполне достаточно, чтобы навязать другим ЛЧЦ свои нормы и правила.

Кроме того подобное абсолютное превосходство западной ЛЧЦ над другими ЛЧЦ не может продолжаться бесконечно долго. По мере усиления других ЛЧЦ этот контроль неизбежно будет «размываться» другими центрами силы, против которых западная ЛЧЦ будет использовать коалиционную силовую политику, включая применение военной силы. В настоящее время наиболее вероятными объектами такой политики являются Россия и Китай. Причем объективных противоречий и угроз, исходящих, по мнению правящих кругов США, от Китая, значительно меньше, чем преимуществ экономического сотрудничества эти ЛЧЦ.

Проблема противоборства западной и восточной ветвей европейской ЛЧЦ будет главной в ближайшие годы и не сможет разрешаться мирно. Не случайно Б. Обама в июле 2016 года на съезде Демократической партии США сказал, что «Россия и США были и всегда будут геополитическими противниками».

Сегодня эта борьба двух ЛЧЦ перешла в очередную фазу, которая неизбежно закончится военно-силовым столкновением. Пока что война идет с помощью силовых, но невоенных средств, однако постепенно сценарий развития МО превращается в вооруженный сценарий развития ВПО.

Прочные отношения стратегического партнерства между китайской и российской ЛЧЦ, на мой взгляд, не следует преувеличивать и пытаться трактовать как военно-политический союз. Поэтому в противостоянии российской ЛЧЦ с западной ЛЧЦ России предстоит рассчитывать преимущественно на свои силы и возможности «русского мира» в ближнем зарубежье, а это означает абсолютную несопоставимость потенциалов, которая предполагает, что противодействие западной ЛЧЦ должно быть:

асимметричным, ориентированным на собственную политику стратегического сдерживания, включающую весь набор теоретически возможных средств и способов ведения противоборства – от глобального применения ядерного удара, до создания сетевых веб 2.0 сообществ и пр.;

мобилизаций всех национальных ресурсов. Не только государственных и даже национальных, но и других, включая духовных, зарубежных, поиск союзников и новых партнеров;

– резкое повышение эффективности национального и государственного управления, включая управление НЧК и его институтами.

Так, очень полезны некоторые представления о динамике изменения одного из важнейших ресурсов – демографического, – который сегодня определяет во многом НЧК и его институты, т.е важнейший ресурс нации.

В подавляющем большинстве жители Российской империи стали фиксироваться с 1719 г., когда на смену подворным переписям пришли ревизии. В таблице 6 представлены результаты исследований С.И. Брука и В.М. Кабузана по численности населения Российской империи (в границах XIX в.).

Численность населения Российской империи[26]

Вид и год учета

Всего
населения,
млн. чел.

Численность русских,
млн. чел.

Доля
русских,
%

Средний коэффициент прироста населения,
%

Средний коэффициент прироста русских,
%

Подворный учет 1678 г.

20,0

8,12

40,6

 

 

I ревизия 1719 г.

27,18

11,128

40,9

0,75

0,77

IV ревизия 1782 г.

40,261

18,082

44,9

0,63

0,77

V ревизия 1795 г.

46,587

20,118

43,2

1,13

0,82

VIII ревизия 1833 г.

66,731

28,644

42,9

0,95

0,93

X ревизия 1858 г.

80,499

34,821

43,3

0,75

0,78

Перепись 1897 г.

128,203

55,765

43,5

1,20

1,21

Перепись 1916–1917 гг.

171,75

76,676

44,6

1,47

1,60

1678–1917 гг.

 

 

 

0,90

0,94

 

Как видно из этой таблицы,  известное расширение пространственного охвата России с XVII века по XX век сопровождалось ростом численности «русского ядра» российской ЛЧЦ в 8,5 раз, а в советский период за 70 лет – в 2 раза (с 77 до 145 млн. чел).

В таблице иные представлены основные результаты переписей населения после 1917 г.

Численность населения СССР[27]
(Российской Федерации)

Год переписи

Всего
населения,
млн чел.

Численность русских,
млн чел.

Доля
русских,
%

Средний
коэффициент
прироста
населения, %

Средний
коэффициент прироста
русских, %

1926 г.

146,638

77,791

53

–1,6

0,1

1939 г.

170,557

99,592

58,4

1,2

3,9

1959 г.

208,827

114,114

54,6

1,0

0,7

1970 г.

241,720

129,015

53,4

1,3

1,1

1979 г.

262,087

137,397

52,4

0,9

0,7

1989 г.

285,740

145,155

50,8

0,9

0,6

2002 г.

145,167

115,9

79,8

–5,1

–1,7

2010 г.

142,857

111,017

77,7

–0,2

–0,5

 

 

Это означает, что развитие главного инструмента противоборства ЛЧЦ – численности демографического «ядра» – является важнейшим приоритетом в политике, который может дать ощутимые результаты в относительно короткие сроки. Увеличение численности границам РФ за период в ближайшие 20–30 лет, позволило бы резко изменить соотношение сил. Особенно, если этот количественный рост будет обеспечен качественными параметрами - образованием, уровнем дохода, а, главное, – условиями для реализации человеческого капитала. «Сбережение нации», по-Солженицыну, это не политический лозунг, а конкретный политический инструмент и экономическая стратегия в силовой борьбе между ЛЧЦ. Причем бесспорный, абсолютно выигрышный при любом, даже неблагоприятном развитии событии. И достаточно динамичный. Если говорить даже о примере с СССР, когда социально-экономическая обстановка отнюдь не способствовала улучшению демографии, то за 10 лет в 30-е и 60-е годы население «прирастало, на 15 млн человек. Аналогичный, как минимум, прирост необходимо планировать и в современной России. Если бы был обеспечен такой количественный и качественный прирост НЧК, то Россия стала бы наравне с Китаем и Индией в XXI веке лидером в Евразии.

Особенно эффективные способы увеличения мощи российской ЛЧЦ лежат в области качества национального человеческого капитала и эффективности его институтов. Известно, что основной прирост ВВП в развитых странах, а также производительности труда, промышленного производства и т.д. обеспечивается ростом качества НЧК (до 95%). Это означает, что увеличение абсолютной мощи российской ЛЧЦ должно и может быть достигнуто за счет опережающего развития НЧК и его институтов. Сказанное означает, что в политике стратегического сдерживания западной ЛЧЦ российской ЛЧЦ до 2040 года должны доминировать три важнейших приоритета:

– демографический рост «российского ядра» за счет увеличения рождаемости, уменьшения смертности и стимулирования иммиграции в страну прежде всего интеллигенции;

– качественного роста, НЧК посредством образования, науки, здравоохранения и т.д.;

– стимулирования институтов развития НЧК и всего общества и повышения эффективности государственного и цивилизационного управления.

 

 

2.2. Ключевое значение – прогнозирование развития отношений
между ЛЧЦ в Евразии
[28]

Единственным уделом не знающего
и не понимающего причин конфликта
субъекта оказывается нескончаемая борьба со следствиями, потеря темпа и,
в конечном счете, поражение[29]

В. Овчиский, Е. Ларина,
эксперты

… де-факто мир в своем развитии вступил в … де-факто мир в своем развитии вступил в межвоенный
период[30]

К. Боришполец,
профессор МГИМО(У)

 

Любой прогноз развития МО в мире в конечном счет исходит из прогноза соотношения сил и возможностей в Евразии. Прежде всего США–КНР–России, которые окажут решающее влияние на ситуацию в мире. Вот и прогноз «Общая оперативная обстановка в мире. 2035», подготовленный Центром технической информации Министерства обороны США, в июле 2016 года, свидетельствует о том, что главными политическими игроками к этому времени станут США–Россия–Китай. Причем именно последние (а также некоторые акторы) будут угрожать мировому порядку, прежде всего, через изменение баланса сил в регионах[31]. Таким образом от уровня, характера и качества отношений между ЛЧЦ в отдельных регионах, но, прежде всего, в Евразии, в решающей степени зависит развитие всей международной обстановки и реализация того или иного сценария и даже варианта ее развития.

Еще в первом десятилетии XXI века именно негативные развития отношений между западной, исламской и российской ЛЧЦ в Евразии привело к обострению не только межгосударственных отношений, но и всей ситуации в мире. В основе этого поворота во внешней политике западной ЛЧЦ находилось стремление силовым способом сохранить сложившуюся систему военно-политических и финансово-экономических отношений, а также норм, процедур и правил, в условиях усиления других ЛЧЦ и центров силы.

Именно в то время западная ЛЧЦ попыталась «зафиксировать» состояние мировой обстановки на уровне 2001 года, заявив, что будет любыми способами препятствовать попыткам ее изменения. Именно ею тогда был выбран сценарий военно-силового противоборства между ЛЧЦ, который реализуется через развитие соответствующих сценариев МО и ВПО, предполагающих обострение международной обстановки, внутриполитическую дестабилизацию во всех других ЛЧЦ и странах. Как откровенно признает Дж. Фридман, «… по-настоящему XXI век начался… 11 сентября 2001 года, когда самолеты протаранили башни Всемирного торгового центра и Пентагон… США…, безусловно, выполнили свои стратегические задачи. Представляется очевидным, что эта война, как и любая другая, приближается к своему финалу, каким бы он ни был»[32]. Иными словами, США, как лидер западной ЛЧЦ, выбрали войну с другими ЛЧЦ, которая вскоре, по их мнению, должна была закончиться победой западной ЛЧЦ.

Этот вывод обязывает к очень многому, даже если оговориться, что понятие «победа» западной ЛЧЦ требует пояснений: во всяком случае это не традиционная победа, понимание которой сегодня лишь мешает трезвой оценке реальности. Победа одной ЛЧЦ над другой это не оккупация территории и даже не разгром ВС врага и его коалиции, это навязывание его правящей элите норм поведения, системы ценностей и правил, которые необходимы победителю. Это не ликвидация военного потенциала, но фактически лишение страны суверенитета и национальной идентичности. Вот почему необходимо подробнее остановиться именно на сути и содержании противоборства современных ЛЧЦ и отношений между ними, которые предопределяют развитие МО в будущем.

Напомню, что среди известных четырех основных групп факторов, влияющих на формирование МО, традиционно ведущую роль играла группа, в которой представлены главные субъекты международных отношений – суверенные государства (как признанные, так и не признанные), нации и локальные человеческие цивилизации (ЛЧЦ). Собственно говоря, вся история человечества войн и международных отношений это история отношений наций, государств и ЛЧЦ.

ЛЧЦ представляют собой более чем один субъект МО и, как правило, в той или иной степени являются политически и юридически оформленной коалицией или союзом, объединяющими более, чем одно государство. У этого правила есть некоторые исключение – конфуцианский Китай, который называется нацией, являясь на самом деле локальной цивилизацией, а также Индия. Однако надо признать, что обе эти ЛЧЦ выходят далеко за пределы государственных границ КНР и Республики Индия, распространяясь по всему региону АТР и Евразии.

Локальная человеческая цивилизация – как социокультурная общность[33] – не имеет абсолютно четких границ потому, что культурная самоидентификация не только отдельных стран, но и социальных групп (и даже людей) может быстро меняться. Яркими примерами являются Австралия, Новая Зеландия и даже Япония, а также ряд других государств, ставших частью западной ЛЧЦ. В каждый исторический отрезок времени отдельные нации, социальные группы и даже конкретные личности могут меняться под воздействием внешних и внутренних причин. Так, самоидентификация значительной части граждан Украины по принадлежности к современной западной ЛЧЦ[34] произошла в последние 25–30 лет под влиянием внешних сил и внутренних процессов, имевших в значительной степени инспирированный и организованный западной ЛЧЦ характер.

Стратегический прогноз развития отношений между ЛЧЦ – первое и обязательное условие стратегического прогноза развития того или иного сценария МО и даже его варианта. Так, выбор на рубеже XXI века западной ЛЧЦ политики силы предопределяет вектор развития отношений с ними. С практической военно-политической точки зрения это означает, что в 2000–2001 годах США, как лидер западной ЛЧЦ, сделали ставку на развитие силовых сценариев МО и их вариантов, которые в той или иной степени должны будут реализоваться в конкретных военно-силовых сценариях развития военно-политической обстановки (ВПО).

Для России это означает, что уже почти 20 лет США и их союзники по ЛЧЦ фактически реализуют такой силовой сценарий развития МО, когда Россия и другие ЛЧЦ должны – постоянно и во всех областях жизнедеятельности – стоять перед жестким выбором: либо безусловное подчинение правилам и нормам западной ЛЧЦ, либо силовое (в т.ч. военное, если необходимо) противостояние, включающее санкции, внутриполитическую дестабилизацию, давление на правящую элиту, беспрецедентную информационную войну и т.п. Очень образно эту ситуацию изобразил еще в 2014 году советник НГШ ВС РФ И. Попов[35].

Подобное видение отношений между ЛЧЦ с начала XXI века не стало нормой. Постепенно, в особенности, после военного конфликта в Грузии в 2008 году, и затем на Украине, это понимание стало охватывать все большую часть российской правящей элиты. Ключом, сутью такого понимания является описанный еще в начале 90-х годов XX века С. Хантингтоном неизбежный конфликт цивилизаций, оценка которого старались долгое время не замечать даже тогда когда они подтверждались на самом высоком политическом уровне. Так, в июле 2016 года на съезде Демократической партии США Б. Обама сказал о неизбежном конфликте геополитических интересов двух центров силы – России и США. Аналогичные многочисленные признания звучат и от союзников США в Европе и в АТР.

2.2.а). Евразийский ТВД: современное представление
о роли экспансии западной ЛЧЦ
[36]

С окончанием холодной войны подходит к концу и западная фаза развития
международной политики. В центр
выдвигается взаимодействие между
Западом и незападными цивилизациями[37]

С. Хантингтон,
политолог

Современное западное понятие расы … сформировалось в ходе экспансии западного общества, начавшееся в конце XV в., и продолжающейся до наших дней[38]

А. Тойнби,
английский философ

 

Целый ряд политиков и ученых в XXI веке предсказывали, что решающую роль в МО будущего будет играть способность контролировать ситуацию в Евразии. В разной степени, но эти оценки сохранились и до сегодняшнего дня, более того, легли в основу стратегии западной ЛЧЦ, которая сместила центр своего влияния из Европы в Северную Америку. «Центр силы» стал размещаться в XXI веке в Северной Америке, из которого США успешно контролируют всю «периферию» от Европы до АТР, – контролируя два океана: Атлантический и Тихий.

Как известно, США довольно успешно развивают созданную ими коалицию (насчитывающую порядка 50 государств), которую они регулярно апробируют как военный инструмент в Евразии в Ираке, Афганистане, Ливии и в Сирии, а в качестве политико-экономического инструмента в виде Транстихоокеанского и Трансатлантического партнерств. Эти «партнерства» фактически охватывают крупнейшие евразийские государства–цивилизации – Россию и Китай, – изолируя их от остального мира с политической, геополитической и торгово-экономической точек зрения. Как пишет в своем долгосрочном прогнозе Дж. Фридман, «… страна, чьи берега омываются двумя океанами, стала ведущим игроком современности… Северная Америка заменила Европу в качестве мирового центра, притяжения, и тому, кто будет господствовать в Северной Америке, фактически гарантирована роль доминирующей мировой державы. В XXI веке (как минимум) такой державой будут США[39].

Забегая вперед, можно только удивляться политической наивности (предательству) М. Горбачева и части советско-российской элиты, которые отказывались понимать, что за политикой Запада в Евразии стоит самая примитивная экспансия ЕС и НАТО в Евразии.

США очень серьезно, принципиально, выиграли от своего позднего участия в европейских войнах XX века, став во многом именно благодаря этому ведущей державой в мире. Опыт подсказывает правящей элите США, что новая война между ЛЧЦ должна развиваться именно поэтому прежде всего на евразийском ТВД, когда против своих основных потенциальных глобальных противников – ЛЧЦ Китая и России – можно будет использовать весь потенциал западной ЛЧЦ от европейских держав и союзников США в исламском мире (на западе, юго-западе и юге) до Японии, Австралии, Новой Зеландии и других государств на Дальнем Востоке и Юго-Востоке Евразии. Мобилизация партнеров и союзников и использование их ресурсов и территории является главной целью военной стратегии США в XXI веке. Это возможно только противопоставив западной ЛЧЦ другим ведущим ЛЧЦ, прежде всего, российской и китайской.

Евразийский ТВД

Превращение ЛЧЦ в главные факторы мировой политики, – субъекты, формирующие современную МО, до настоящего времени уступает в российской элите традиционным представлениям о роли наций-государств, существовавшим прежде. После некоторого (впрочем, незначительного) всплеска интереса начала 90-х годов наступило затишье. Соответственно и главное современное противоречие – противоречия между изменением в соотношении сил между ЛЧЦ и новыми центрами силы, с одной стороны, и категорическим нежеланием западной ЛЧЦ признать и воспринять эту реальность, с другой стороны, – остается вне должного внимания. Это не позволяет в полной мере ни эффективно анализировать современную обстановку в мире и в Евразии, ни, тем более, прогнозировать ее развитие на перспективу[40]. Все основные концепции, планы и расчеты строятся по-прежнему на анализе военных потенциалов государств и их коалиций.

Между тем, если исходить из этой логики, то главные события будут развиваться в Евразии, которая станет полем неизбежного столкновения традиционных ЛЧЦ, набирающих силу (китайской, индийской, российской, западной), а также возможно будет связано с появлением новых центров силы, которые станут реализацией мощи других ЛЧЦ, – исламской, индонезийской, турецкой. В этой связи необходимо еще раз вернуться к пониманию современной сути ЛЧЦ применительно к Евразии.

В современной литературе существует много достаточно расплывчатых определений ЛЧЦ. В частности, один из авторов описывает их следующим образом: «В современной науке существуют два основных подхода к локальной цивилизации. Один из них восходит к немецким романтикам, славянофилам, О. Шпенглеру, К. Леонтьеву и др., которые рассматривали локальную цивилизацию прежде всего с точки зрения порождаемых ею духовных ценностей и придавали особое значение религии.

Другой разрабатывался Данилевским, Милюковым, евразийцами, школой «Анналов». Сторонники этого подхода усматривают в локальной цивилизации систему, состоящую из множества различных компонентов (в их число входят и религиозно-этические ценности), которые в той или иной степени взаимодействуют, влияют друг на друга, создавая в итоге единое целое. Так, Данилевский писал о совмещении в культурно-историческом типе разнообразных «планов развития»: религиозного, социального, бытового, промышленного, политического, научного, художественного, одним словом, исторического... Сходных позиций придерживаются и представители школы «Анналов» – не только старшего поколения, но и наши современники. Преимущество второго подхода состоит в комплексном, объемном видении цивилизации, кроме того, он имеет богатые традиции в отечественной цивилиографии»[41].

Локальная цивилизация таким образом обычно определяется как большая социокультурная общность (во многих случаях надгосударственная, наднациональная и надконфессиональная), которая существует длительное время, имеет относительно устойчивые пространственные границы, вырабатывает специфические формы экономической, социально-политической и духовной жизни и осуществляет свой, индивидуальный путь исторического развития.

Прежде всего необходимо выделить эти ЛЧЦ в качестве субъектов МО, формирующих глобальную (мировую) и региональную (евразийскую) обстановки. И здесь традиционно-политологический подход может помочь только для понимания содержания понятия «цивилизации». Так, Данилевский – на основании языковых групп – выявил 15 культурно-исторических типов, среди которых три (кельтский, мексиканский и перуанский) погибли насильственной смертью, не завершив цикла своего развития, и еще два – Россия и США (новоамериканский), по его мнению – только начинали формироваться. К остальным относятся: египетский культурно-исторический тип, ассиро-вавилоно-финикийско-халдейский, китайский, индийский, иранский, иудейский, греческий, римский, аравийский и западноевропейский (романо-германский).

Шпенглер насчитал восемь «высоких культур». Это египетская, вавилонская, индийская, китайская, греко-римская (аполлоновская), арабская (магическая), западноевропейская (фаустовская) и мексиканская. Кроме того, немецкий философ указывал на возможность приобщения к этому списку великой русской культуры. Тойнби предложил свою классификацию. Его перечень сначала включал 23 локальные цивилизации, а к концу работы над «Исследованием истории» возросло 37[42]:

Перенос акцентов в конкурентной борьбе в мире на уровень ЛЧЦ в XXI веке привел к резкому усилению значения культурно-цивилизационных факторов влияния на формирование МО и постепенное оформление мировых центров силы в качестве центров современных ЛЧЦ, имеющих, как правило, форму военно-политических, экономических и иных союзов и объединений. Это потребовало более прагматического политического подхода.

Понятно, что традиционные определения достаточно широко описывают современных явление ЛЧЦ, предоставляя определенное право для различных современных толкований и включения в ту или иную ЛЧЦ различных субъектов МО. Так, по-моему мнению, западная ЛЧЦ в 2016 году включала как страны ЕС и США, с одной стороны, так и Японию, Австралию и Н.Зеландию, – с другой. В это же объединение постепенно начинают входить и такие страны, которые по этническим, религиозным, историческим и пр. основаниям традиционно не ассоциируются с западной ЛЧЦ – Болгария, Израиль, Сербия, т.е. граница, разделяющая членов одной ЛЧЦ от другой, – условна и может двигаться. И пример с Украиной это наглядно показывает.

То же самое в полной мере можно сказать о китайской, исламской, латиноамериканской, российской и др. ЛЧЦ, состав которых может также меняться в зависимости от многих, в т.ч. политических, причин. Тем не менее можно говорить о том, что поляризация отдельных ЛЧЦ и связанных с ними стран в XXI веке становится уже не просто фактом, а доминирующим процессом, определяющим влияние всей группы факторов, в которую входят субъекты формирования МО. В фундаменте этого процесса находятся не только традиционная система ценностей и доминирующие национальные интересы, но и политический расчет на выживание и существование того или иного субъекта МО в XXI веке.

Таким образом в мире и в Евразии, в частности, мы встречаемся с таким усиливающим свое влияние феноменом как локальная человеческая цивилизация, который:

во-первых, становится базовым субъектом для формирования МО и региональной международной обстановки. Это означает, что именно ЛЧЦ будет оказывать самое сильное влияние в XXI веке на МО на евразийском континенте, а именно:

– западная ЛЧЦ;

– восточно-православная ЛЧЦ;

– исламская ЛЧЦ;

– китайская ЛЧЦ;

– индийская ЛЧЦ;

Эти ЛЧЦ будут формировать центры силы, в которые будут входить самые разные страны, принадлежащие к самым разным цивилизациям Евразии.

во-вторых, наиболее сильные ЛЧЦ будут стремиться захватить контроль над всей Евразией. Это прежде всего западная ЛЧЦ, которая будет расширять политическую, экономическую и военную экспансию прежде всего за счет государств, принадлежавших прежде к СЭВу и ОВД, а теперь уже и за счет вытеснения и раздела России. Этот процесс будет проходить в порядке приоритетности: сначала бывшие страны ОВД и СЭВа, которые включаются в систему ЕС–НАТО, затем – прибалтийские государства, потом – Украина и Беларусь, затем Россия и Казахстан, а также бывшие республики Средней Азии.

в-третьих, очевидно, что экспансия стран-членов ЕС–НАТО в Евразии будет иметь преимущественно политический и экономический, а только затем – военный и цивилизационный характер.

Огромное значение для понимания политического характера современной МО в Евразии имеет представление о роли отдельных локальных цивилизаций и существующими между этими ЛЧЦ противоречиями. Естественно, что если отрицается само существование ЛЧЦ и их влияние, то говорить о роли и значении противоречий между ЛЧЦ бессмысленно. Особенно важно, например, понимать приоритетное значение этих противоречий для формирования МО и современного характера международных отношений с точки зрения выбора лидерами этих ЛЧЦ наиболее эффективных средств борьбы и противодействия враждебным стратегиям других ЛЧЦ. Суть противоборства из-за Украины в 2014–2016 годах можно понять только исходя из понимания противоборства двух ЛЧЦ в Евразии.

В той же мере это важно для понимания сути глобального противоборства между ЛЧЦ в мире. Так, очевидно, например, что усиление роли локальных человеческих цивилизаций (ЛЧЦ) Китая, Индии, стран АТР в мировой политике, неизбежно вытекает из роста численности населения этих ЛЧЦ и входящих в них стран и соответствующего увеличения их НЧК, а тем более, когда его огромное преобладание над другими ЛЧЦ[43] достигает критических величин. Понимание этой особенности развития человеческой цивилизации и формирования МО объясняет, например, почему в 2000–2016 годы именно эти ЛЧЦ и их страны-лидеры – Индия, Китай, государства Юго-Восточной Азии обеспечили наиболее высокие темпы роста ВВП (5–6 и даже 7%) на фоне стагнации государств западной ЛЧЦ.

Признание значения этой особенности развития НЧК для формирования МО ведет к объяснению, например, причин усиления внешнего давления на Россию в последние годы – санкции, снижение цен на сырье, эмбарго и пр. действия политического, финансово-экономического и даже гуманитарного характера, – которые привели к кризису в России 2013–2016 годов и в отношениях с Западом. Причем развитие этого кризиса свидетельствовало о консолидации тех или иных формально независимых, суверенных субъектов МО вокруг стран-лидеров ЛЧЦ – США и России – по самым разным, порой незначительным, поводам (вроде закрытия воздушного пространства для России при оказании гуманитарной помощи Сирии Болгарией – в сентябре 2015 года). Кризиса в экономике (но не внутриполитического), который сопровождался невиданной со времен «холодной войны» кампанией русофобии. Очевидно, что для западной ЛЧЦ Россия является не просто одним из субъектов МО или нацией – носителем определенных цивилизационных признаков, а целой конкурирующей ЛЧЦ, обладающей огромным НЧК, который в случае его полного использования, может привести к появлению в МО полноценной и суверенной ЛЧЦ (опирающейся на «российское ядро»), не контролируемой западной ЛЧЦ. Более того, препятствующей ее планам по взятию контроля над Евразией.

Примеры последних лет свидетельствуют о том, что даже в условиях растущей изоляции и кризиса Россию продолжают боятся. Прежде всего из-за ее огромного природного и духовного ресурсного потенциала[44]. Этот огромный политический, ресурсный и экономический потенциал кроется в развитии российской ЛЧЦ, концентрирующей вокруг «российского ядра» евразийскую цивилизацию. Н. Трубецкой еще в 20-е годы прошлого века писал по этому поводу (что, кстати, легло в основу современного беспокойства Запада): «Наша задача – создать полностью новую культуру…, которая не будет походить на европейскую цивилизацию…, когда Россия перестанет быть искаженным отражением европейской цивилизации… когда она снова станет собой: Россией–Евразией…»[45].

Таким образом, с политической точки зрения в Евразии в начале XXI века столкнулись интересы нескольких ЛЧЦ, ставших ведущими факторами мировой политики, – западной ЛЧЦ, российской, китайской, исламской и индийской. Объективно это столкновение привело к ускорению развития военно-силового сценария МО в Евразии потому, что западная ЛЧЦ поставила своей целью взять под контроль не только восточно-европейскую часть Евразии, но и Россию и страны Средней Азии.

Одновременно в интересах своей внешней экспансии ЕС и НАТО сделали максимум возможного для дестабилизации режимов в тех странах, которые могли противодействовать установлению полного контроля в Евразии западной ЛЧЦ, что, в свою очередь, привело к серии переворотов. По сути дела начавшиеся в конце 80-х годов в Европе «бархатные революции» продолжились затем в Афганистане, Ираке, Ливии, Тунисе, Йемене, Сирии, Грузии и пр. странах Евразии. Общим знаменателем для них является только одно – экспансия ЕС–НАТО.

 

 

2.2.б). Новые центры силы и консолидации ЛЧЦ в Евразии
как реакция на экспансию ЕС–НАТО

Россия впервые вошла в список 30 самых влиятельных стран по критерию «мягкой силы» – способности влиять на другие государства не деньгами и оружием, а культурой и ценностями, гражданского общества[46]

Британская PR-агентство Portland,
июнь 2016 г.

На этом новом этапе народы и правительства незападных цивилизаций уже не выступают как объекты истории – мишень западной колониальной политики, а наряду с Западом начинают сами двигать и творить историю[47]

С. Хантингтон,
политолог

 

Стремительное формирование новых военно-политических центров силы в мире и в Евразии объясняется многими и самыми разными причинами, среди которых доминирует одна, военно-политическая причина, а именно: запланированная и осуществляемая в 90-е годы экспансия западной ЛЧЦ в форме ЕС и НАТО в Евразии неизбежно ведет как к включению в свою орбиту (в т.ч. военно-силовыми средствами) субъектов МО, с одной стороны, так и препятствие созданию аналогичных центров силы и других ЛЧЦ, – с другой стороны. Так или иначе, но перед всеми государствами, нациями и акторами в Евразии ставится вопрос: ты разделяешь ценности западной ЛЧЦ (ее интересы, нормы, правила, законы и т.п.).

Если ответ был положителен (как в большинстве стран Центральной и Восточной Европы, а также у части правящих элит России и др. стран), то для таких государств предлагалась та или иная модель «интеграции» в ЕС и НАТО, либо ассоциации, либо согласия на контроль со стороны ЕС–НАТО.

Если ответ был отрицательный, то против таких стран использовался весь спектр силовых инструментов, включая военных, как правило, с публичным «наказанием виновных» (Чаушеску, Милошевич, Хусейн, Каддафи и др.). Выбор этих средств оставался за западной ЛЧЦ.

В XXI веке достаточно быстро менялись критерии оценки эффективности политического влияния государств и наций в мире, все более сдвигаясь в направлении использования невоенных силовых инструментов политики. Военно-силовые средства всегда подразумеваются, но используются в последнюю очередь. Спектр этих инструментов очень большой и насчитывает прежде всего инструменты и способы объединяемые в понятие «мягкой силы». То же английское PR-агентство Portland включает объективные показатели – государственное управление, культуру, информационные технологии, образование – и субъективные, определяемые результатами социологических опросов, на которые приходится соответственно 70 и 30% итогового индекса[48].

Но не только политическое влияние определяется средствами «мягкой силы». В реальной политике приходится опираться на весь спектр силовых инструментов, который в настоящее время относится к понятию «новая публичная дипломатия» – от образования и культуры до создании и поддержки радикальных и даже террористических организаций. Это тот «набор» инструментов, с помощью которого уже не только государства и нации, но и ЛЧЦ в XXI веке отстаивают свои интересы и занимаются продвижением своих систем ценностей. От ни в конечном счете сегодня зависит не только успех, но и выживание ЛЧЦ. Этот «набор» представляет собой синтез силовых средств, а его структура существенно отличается от структуры средств политики в XIX и XX веках.

Таким образом консолидация сил вокруг ЛЧЦ в Евразии в конце XX и начале XXI века происходила в целях максимально полного использования всего набора «силовых инструментов политики теми или иными» центрами силы. Те из них, кто не обладал (и не рассчитывал на увеличение) своих потенциалов, – просто были интегрированы с помощью таких же силовых средств (Германия, Чехия, Сербия, прибалтийские республики СССР).

Те же из субъектов МО, кто рассчитывал на свои возможности противодействия, начинали концентрироваться вокруг других центров силы - исламского, российского, китайского или индийского.

При этом оценки соотношения сил между ЛЧЦ происходила по всему спектру потенциалов, среди которых возрастающую роль играли потенциалы, являющиеся следствием развития национального человеческого капитала и его институтов. Так, демографические потенциал исламской ЛЧЦ оценивается в 1,4 млрд, китайской и индийской – 1,5 млрд человек.

 

 

Сравнение структур средств политического влияния
государств и ЛЧЦ в XIX и XX веках

Структура средств политики государств в XIX веке

Структура средств политики наций в XX веке

Структура средств политики ЛЧЦ в XXI веке

– официальна публичная дипломатия;

– официальная публичная дипломатия:

– официальная публичная дипломатия:

 

– международные организации;

– международные организации;

 

– коалиции и союзы и т.д.

– НПМО;

 

 

– коалиции, союзы, блоки;

 

 

– глобальные союзы (ТПП, ТПА
   и т.д.);

– средства вооруженной борьбы:

– средства вооруженной борьбы:

– средства вооруженной борьбы:

Армия, Флот;

Армия, Флот, стратегическая
авиация, ЯО, космические средства и т.п.

– Армия, Флот ВВС, ВКС, ЯО;

 

– частные военные компании;

 

– экстремизм;

 

 

– терроризм

– СМИ

– СМИ:

– СМИ:

(в зачаточном варианте в XIX в.)

– электронные;

– электронные;

 

– печатные;

– печатные;

 

– интернет

– интернет;

 

 

– сетевые;

 

 

– веб 2.0 технологии и пр.

 

 

Из этого сравнения видно, что противоборство ЛЧЦ в XXI веке будит опираться прежде всего на те силовые инструменты политики, которые связаны с количеством и качеством национального человеческого капитала и его институтов. И не случайно, объективные  критерии английского рейтинга «мягкой силы» в основном состоят из показателей, характеризующих именно количество и качество НЧК и его институты.

Стремление западной ЛЧЦ не просто сохранить, но и навязать свои нормы, правила и ценности силой в качестве универсальных норм и правил неизбежно приведет к столкновению с традиционными ЛЧЦ и новыми ЛЧЦ, которые стремительно превращаются в самостоятельные центры силы. И не только политической и военной, но и культурной, и духовной[49]. Эта тенденция развития отношений между ЛЧЦ во втором десятилетии XXI века приобрела конкретное военно-политическое значение. В частности, даже разведка Канады (которая в серьез никогда не принималась во внимание) в июне 2016 года, например, подготовила доклад о безопасности и прогноз развития ВПО в мире до 2018 года, в котором:

– безопасность Канады рассматривалась как безопасность Запада и всей западной цивилизации не только в военном, но и в других аспектах;

– конкретными противниками были обозначены китайская, российская и исламская цивилизации, которые в «Обзоре» канадской разведки стали «объектом борьбы Запада»[50].

Формирование других центров силы, противодействующих западной ЛЧЦ, будет происходить на базе основных лидирующих ЛЧЦ в Евразии, что заметно уже сегодня. Это прежде всего российская ЛЧЦ, вокруг которой происходит нарастающие интеграционные процессы в рамках Евразийского союза, ОДКБ, ШОС и других интеграционных объединений.

Это исламская ЛЧЦ, которая пока что представлена двумя центрами силы – суннитским и шиитским, – которые, тем не менее, объективно противодействуют экспансии западной ЛЧЦ.

Это – китайская ЛЧЦ, которая неизбежно превращается в противостоящий западной ЛЧЦ центр силы в Евразии. Пока что это относится к Юго-Восточной и Северо-Восточной Азии, но уже заметны и противоречия на Большом Ближнем Востоке и в Северной Африке.

Наконец, несмотря на явную осторожность, формируется и политический центр силы в индийской ЛЧЦ, которая пока что не афиширует своих амбиций, но объективно столкнется с такими амбициями со стороны западной ЛЧЦ.

 

 

2.2.в). Роль человеческого капитала
в противоборстве ЛЧЦ в Евразии

… сетевые структуры можно использовать не только для освобождения общества, но и для укрепления централизованного контроля[51]

Б. Макконнелл,
профессор

Трудно придумать меру, более
выгодную для Германии, как именно провозглашение русской «псевдофедерации»: это означало бы «списать сосчета» Первую мировую войну, весь … период (1918–1939) и всю Вторую мировую войну и открыть Германии путь к мировой гегемонии. «Самостийная Украина» только и может быть трамплином, ведущим немцев к мировому водительству[52]

И. Ильин,
июль 1950 г.

 

Победа или поражение в противоборстве ЛЧЦ в Евразии в решающей степени будут зависеть от количества и качества человеческого капитала той или иной ЛЧЦ и их институтов. Не случайно, например, что основные противоборствующие ЛЧЦ в Евразии имеют примерно одинаковые количественные и качественные параметры человеческого капитала. Это можно проиллюстрировать данными в следующей таблице.

Сравнение количественных и качественных параметров
основных ЛЧЦ в Евразии

Название ЛЧЦ

Количество чел.

Качество чел.

Российская (православная) ЛЧЦ

300 млн

высокое

исламская ЛЧЦ

1 300 млн

относительно

западная ЛЧЦ

1 000 (включая Японию, Австралию, США и др.)

высокое

китайская ЛЧЦ

1 400 млн

Относительно
(быстро увеличивающиеся)

индийская ЛЧЦ

 

Относительно
(быстро увеличивающиеся)

 

Окончательное оформление соотношение сил в области человеческого капитала ЛЧЦ произойдет уже через 10–15 лет, когда новое поколение китайцев, мусульман и индийцев закончат университеты.

Слова, написанные И. Ильиным в 1950 году, т.е. почти 70 лет назад, оказались пророческими: «псевдофедерация» (РФ «образца 1991 г.») действительно «списала со счета» всю историю международных отношений до 1991 года и превратила Германию в европейского гегемона, вокруг которого концентрируется западная ЛЧЦ под контролем США. И экспансия этой ЛЧЦ в Евразии будет проводиться ЕС и НАТО. Как показали последние 20 лет, этот механизм может работать очень эффективно. Послед распада СЭВ и ОВД практически все страны, противостоявшие ЕС и НАТО, превратились из противников либо в союзников, либо попали под контроль и полное влияние.

Можно сказать, что в очередной раз российской истории ей (как и в 1812, и в 1939 году) противостоят практически вся Европа во главе с одной из стран-лидеров. В данном случае Германией, за которой стоят Соединенные Штаты.

Произошли решительные геополитические изменения, о которых хорошо известно, но отнюдь не тогда когда речь идет о концентрации НЧК отдельных ЛЧЦ. Прежде всего западной ЛЧЦ в Европе и в АТР в интересах США.

Именно человеческий и, в частности, демографический потенциал, прежде всего проявляющийся в росте НЧК локальных цивилизаций Китая, ислама и России, а также отдельных стран, станет основной причиной изменения соотношения сил в мире и последующих перемен. В нем же видят и наиболее опасную угрозу на Западе, который сам концентрирует НЧК с помощью новых союзов – ТАП и ТТП. И дело даже не в том, что рост населения Земли прогнозируется западными экспертами к 2045 году до 10,4 млрд. человек, а в том, что этот рост на 97% будет обеспечен развивающимися странами даже при снижении уровня рождаемости в этих странах[53]. Примечательно, что любой анализ развития ЛЧЦ на Западе базируется прежде всего на оценках и прогнозе развития человеческого капитала отдельных ЛЧЦ – китайской, исламской и российской. Причем все чаще обретают внимание уже не только на количественные показатели НЧК, но и их качественные критерии. В мире фактически уже несколько десятилетий идет борьба не столько за природные, сколько за качественные человеческие ресурсы, обеспечивающие качество экономического развития и населения. И не случайно то, что три потенциально опасные для Запада по мнению тех же канадских спецслужб ЛЧЦ (китайская, российская и исламская) отличаются не только значительным демографическим потенциалом, но и качеством НЧК[54].

Как видно на рисунке, за исключением российской ЛЧЦ (в ее нынешнем, урезанном виде) остальные ЛЧЦ вполне сопоставимы по количественным показателем уже в настоящее время и будут еще в более сопоставимом положении к 2040 году. Сокращение численности некоторых ЛЧЦ относительно других ЛЧЦ не имеет принципиального значения потому, что гораздо важнее становится качество НЧК ЛЧЦ, прежде всего, способность к творчеству и самоорганизации.

Другими словами в новых центрах силы у ЛЧЦ будет обеспечен практически весь демографический прирост населения, что (одновременно со скачком в качестве НЧК: уровне душевого дохода, образовании, здоровья) обеспечит этим центрам силы опережающие темпы роста по сравнению со старым центром силы, прежде всего, западной ЛЧЦ. Так, только за последние 25 лет в КНР было подготовлено более 300 млн человек с высшим образованием, что уже радикально повлияло не только на экономику, социальную структуру, но и военную мощь Китая. Новое качество НЧК, например, немедленно отражается на качестве личного состава вооруженных сил, военном искусстве и управлении, а также на качестве ВиВСТ. Это же обстоятельство – качество НЧК – стало главной причиной быстрых и устойчивых темпов роста ВВП не только КНР. По этому пути идут ЛЧЦ Индии, Бразилии, Индонезии.

И, наоборот, НЧК старых, прежде всего западной ЛЧЦ, фактически не развивается или, как минимум, отстает в своем развитии относительно новых центров силы. Более того, даже деградирует. Это пытаются компенсировать за счет «скупки мозгов», что, надо признать, хорошо удается США, которые сумели в последние годы скупить более 5 млн специалистов, создав фантастический запас «мозгов» для будущего технологического рывка.

Вместе с тем такая политика США не уничтожает для них негативных демографических последствий. Представление о будущих перспективах ЛЧЦ, вытекающих из неравномерности развитии НЧК отдельных ЛЧЦ, дают следующие данные:

[55]

Как видно из этой карты, к 2040–2043 годам по мнению российских и английских экспертов, произойдет радикальное изменение сил в области НЧК отдельных ЛЧЦ. Причем не только количественно, демографически, но и, прежде всего, качественно. Индия и Китай будут не только крупнейшими по численности странами мира, но и странами, обладающими самым большим НЧК, его эффективными институтами, средним и креативным классом и другими качественными характеристиками, которые неизбежно приведут к изменению их роли в мире. Не случайно, говоря о трех фундаментальных факторах изменения МО министр обороны США летом 2015 года называл[56]:

– глобализацию;

– распространение технологий;

– демографические изменения.

Эти факторы совершенно по-разному влияют на развитие МО и роль ЛЧЦ. Если глобализацию и распространение технологий можно отнести к мировым процессам, которые не могут быть взяты под контроль какой-то одной ЛЧЦ (даже борьба США и всей западной ЛЧЦ с КНДР и Ираном не привели к существенным результатам), то лидерство в развитии НЧК, безусловно, станет решающим фактором будущей МО. В процессе формирования качественно новой МО ключевая роль переходит от национальных государств к локальным человеческим цивилизациям и их правящим элитам. Эта роль может быть проиллюстрирована наглядно на примере политики безопасности и военной политики России за 1991-2016 годы с тем, чтобы сделать необходимые выводы о повышении её эффективности в будущем, учитывая тот факт, что объем выделяемых на эти цели ресурсов не будут увеличиваться.

Военная политика, как часть политики обеспечения безопасности государства, является следствием, конечным результатом воздействия и влияния множества объективных и субъективных факторов. В этом смысле военная  политика является политической практикой, наукой и искусством, а иногда даже находится под сильным влиянием религиозных представлений и иррациональных факторов[57]. Так, состояние и развитие вооруженных сил, вооружений и военной техники того или иного государства, например, зависит не только от целого ряда хорошо известных материальных и финансовых факторов – экономических, финансовых, научно-технических, организационных и пр., – но и от менее известных, среди которых исключительно важное значение имеют международные и военно-политические факторы. Прежде всего те политические цели, которые ставит перед собой правящая элита[58] страны, и то реальное место и значение, которое она определяет в своей политике военной силе и военной организации своего государства.

История развития СССР и России в 1985–2016 годы является яркой иллюстрацией этого положения. В зависимости от отношения правящей элиты СССР и России к месту, значению и роли военной силы в обеспечении безопасности страны и союзников можно выделить следующие отдельные этапы всего периода 1991–2016 годов, который можно назвать «периодом постоянного реформирования» институтов обеспечения военной безопасности СССР и России. Учитывая, что военную политику  можно условно разделить на три основные части – военную науку, военное строительство и военное искусство – следует (только в целях большей наглядности) попытаться рассмотреть  на всех этапах этого периода, используя вполне субъективный критерий эффективности каждой из этих частей по шкале от 1 до 10.

Оценка эффективности реформирования военной политики

период
1985–
1987 гг.

военная наука

«стагнация» ( 3–4 балла)

военное строительство

«инерция» ( 4–5 баллов)

военное искусство

развитие на основе опыта войны в Афганистане  (5–7 баллов)

 

Итог: В 1985–1987 гг. СССР сохранял наиболее эффективно ВС, имеющие опыт войны и подконтрольную коалицию. В этот период военная мощь СССР и его коалиции была самой высокой

 

период
1987–
1991 гг.

военная наука

«стагнация» ( 2–3 балла)

военное строительство

«серьезные трудности, кризис» (1–2 балла)

военное искусство

развитие на основе опыта войны в Афганистане  (5–7 баллов)

 

Итог: Нарастает кризис военной организации СССР, ОВД и ОПК.

 

период
1991–
2000 гг.

военная наука

«деградация» ( 0–1 балл, переход на уровень личностей)

военное строительство

«кризис, самоуничтожение» ( 0–1 балл)

военное искусство

«Кровавый опыт» участия в КТО и локальных конфликтах (2–3 балла)

 

 

 

 

Итог: Кризис, который привел к 2000 году к фактическому уничтожению военной организации России и ОПК.

 

период
2000–
2012 гг.

военная наука

«деградация переходит в стадию реанимация» ( 2–3 балла)

военное строительство

из стадии самоуничтожения переход в стадию оживления (3–4 балла)

военное искусство

«стагнация» ( 4–5 баллов)

 

Итог: ВС и ОПК перешли из состоянии деградации в состояние медленной ремиссии.

 

период
2012–
2016 гг.

военная наука

медленно оживает  (4–5 баллов)

военное строительство

экстенсивно развивается (8–9 баллов)

военное искусство

Развивается, использует опыт Сирии и Украины  (6–7 баллов)

 

Итог: происходит процесс ремиссии, когда быстро восстанавливается советский опыт, материальные активы и появляются очаги собственно российского опыта.

 

Прогноз развития военной политики

период
2017–
2020 гг.

военная наука

оживает, приспосабливаясь к новым потребностям (4–5) баллов

военное строительство

продолжает развиваться, сдерживаясь финансово-бюджетными ограничениями ( 6–7 баллов)

военное искусство

достаточно быстро развивается на основе опыта Украины и Сирии ( 6–8 баллов)

 

Итог: вариант № 1: при отсутствии обострения ВПО темпы развития военной политики России в 2017–2020 гг. будут относительно высокими, но по-прежнему сохранится отставание в ряде областей

вариант № 2: при развитии неблагоприятного сценария МО и ВПО развитие военной политики будет вынужденно революционно ускорено.

 

 

Рассмотрим этапы военной политики России более пристально.

1985–1987 гг. – этап продолжения традиционной политики обеспечения безопасности, основанной на сохранении военно-стратегического равновесия и активном использовании силовых институтов, включая военные, одновременно пытаясь переосмыслить характер и суть международной и военно-политической обстановки в мире и в СССР. На этом этапе М. Горбачевым и его ближайшим окружением уже готовилась идеологическая основа для будущей бездарной военной политики СССР, но сил для её проведения пока недостаточно, а инерция функционирования ВС и ОПК огромна.

1987–1991 гг. – этап постепенного отказа от обеспечения национальной безопасности силовыми средствами, дезорганизация и развал ОВД и ВС СССР.

Эти два этапа можно охарактеризовать как время субъективной неадекватности правящей советской элиты в оценке и прогнозе развития международной и военно-политической обстановки (МО и ВПО). Что и доказало последующее развитие событий. В первом случае, на первом этапе, как консервативно-инерционная неадекватность, а на втором – как авантюристично-романтическая. Случилось то, что не так уж, редко случается в политике, включая военную политику: малоопытная и непрофессиональная правящая часть элиты навязала свою волю и представления всему правящему классу, на короткое время, которого хватило для трагического конца. «В результате, смены идеологической парадигмы советской внешней политики –  как отмечают авторы фундаментальной работы по истории международных отношений, – оказались демонтированы все те несущие конструкции, которые составляли основу биполярной системы мироустройства»[59].

Третий этап, 1991–2000 гг. – период неизбежной быстрой «деградации» ВС и ОПК как следствие предыдущей политики с помощью мнимых реформ, которые привели страну к фактической потере своей военной мощи в условиях явного обострения МО и ВПО, которое, впрочем, правящая элита отказывается замечать, хотя война в Чечне очевидно показывает, в каком направлении движется развитие сценария ВПО в мире.

 В результате, с военно-политической точки зрения, к началу века Россия фактически перестала быть суверенным государством, а контроль над ее внешней и внутренней политикой со стороны федерального центра стал практически номинальным. Очень важно подчеркнуть, что в этот период начался процесс национальной и государственной самоидентификации, продолжающийся и сегодня. Учитывая, что военная политика является следствием политики (внутренний и внешней) и результатом социально-экономического развития, необходимо признать, что все радикальные изменения в этих областях, ошибки и преступления не могли не отразиться на военной политике, которая (может быть в еще более тяжелой форме) испытывала на себе все ошибки правящей элиты[60]. Так, отказ от восприятия внешних угроз и опасностей вообще, и со стороны Запада, в частности, не могло не привести в 90-е годы XX века к откровенному игнорированию потребностей вооруженных сил и ОПК, т.е. именно политические оценки, ошибки и преступления правящей элиты российской элиты являются главной причиной развала военной организации России к концу 90-х годов.

К сожалению, политические провалы и преступления, отразившиеся на военной политике России, не осознаны вполне до конца сегодня. К этому периоду можно отнести оценку, данную В. Сизовым: «Задача повышения эффективности военной политики является для России крайне актуальной, так как при использовании военной силы для обеспечения своих национальных интересов она может рассчитывать практически только на собственные ресурсы. Поэтому Россия заинтересована в обеспечении мирной обстановки вдоль своих границ. На западе и востоке у границ России располагаются два субъекта международных отношений с мощным военным потенциалом (НАТО и Китай), на юге – очаги потенциальных конфликтов на Кавказе и в Центральной Азии. Следовательно, военная реформа нуждается в целенаправленной политической и дипломатической поддержке, в том числе и через налаживание взаимовыгодного международного военного сотрудничества»[61].

К концу 90-х годов в целом закончился период «романтического отношения» правящей элиты России к обеспечению национальной безопасности и была начата (медленно и неуклюже) теоретическая разработка проблем обеспечения национальной безопасности и использования военной силы. К сожалению, поздно и не вполне адекватно, что показал крайне неудачный первый вариант Концепции национальной безопасности Российской Федерации, утвержденный в 1997 г.[62], а также ряд последующих нормативных документов.

Тем не менее «процесс пошел». Новая, более реалистическая редакция Концепции национальной безопасности была утверждена Указом Президента страны от 17 декабря 2000 года[63]. В дальнейшем были разработаны новые важные документы, определявшие конкретные направления деятельности по обеспечению безопасности России, составившие в своей совокупности взаимоувязанную систему взглядов на обеспечение национальной безопасности: «Военная доктрина Российской Федерации» (2000 г.), «Концепция внешней политики Российской Федерации» (2000 г.), «Доктрина информационной безопасности Российской Федерации» (2000 г.), «Морская доктрина Российской Федерации на период до 2020 года» (2001 г.), «Основы политики Российской Федерации в области авиационной деятельности на период до 2010 года» (2001 г.), «Основы политики Российской Федерации в области развития оборонно-промышленного комплекса на период до 2010 года и дальнейшую перспективу» (2001 г.) и ряд других. В результате активной и напряженной работы был создан минимальный необходимый и относительно обоснованный теоретический и политический фундамент для практической деятельности по обеспечению национальной безопасности России и ее военной политики в XXI веке[64].

В указанных выше и последующих документах[65] национальная безопасность России, защищенность жизненно важных интересов личности, общества и государства определяются, с одной стороны, местом и ролью России в постоянно развивающейся системе международных отношений, а с другой – внутренней социально-экономической и общественно- политической обстановкой в стране. При этом факторы, оказывающие влияние на состояние безопасности страны, рассматриваются до сегодняшнего дня как неоднозначные, носящие в ряде случаев противоречивый характер[66].

За последнее десятилетие в российском обществе и правящей элите коренным образом изменился взгляд на источники угроз и опасностей для России. Долгое время в нашей стране под национальной безопасностью понималось только сохранение суверенитета и территориальной целостности государства, обеспечение его дееспособности перед лицом угрозы применения вооруженной силы о стороны других субъектов международных отношений. Отчасти это положение осталось и позже, хотя акценты постоянно менялись – от игнорирования внешних опасностей до придания им приоритетного значения. В соответствии с изменением таких оценок на разных этапах периода «постоянного реформирования» военной политики[67] находились и мероприятия в этой области.

Под влиянием самых различных – факторов от «демократизации» до оценки МО и ВПО, внешняя угроза порой отходила на второй план не только в практической политике, но и в теории, что нашло свое отражение в концептуальных документах 2000–2010 годов. Позже произошла новая переоценка приоритетности внешних опасностей и военных угроз. Так, опыт применения в 2015–2016 годах российского оружия в Сирии стал предметом специально рассмотрения на совещании внешнего руководства МО. Причем не только серийного ВВСТ, но и будущего – от сухопутного, стрелкового и бронетанкового до ВКС нового поколения[68].

Все эти «зигзаги», естественно, находили и нашли свое отражение в военной политике РФ в этот период. В целом важно понимать, что не только по своей сути, но и с точки зрения законодательства и нормативных положений управления военная политика является следствием внешней и внутренней политики государства, что отражение в соответствующих ФЗ,  Указах Президента РФ и постановлениях Правительства РФ. Она конкретизируется сегодня прежде всего в Стратегии национальной безопасности Российской Федерации, а также Военной доктрине, Морской доктрине, Федеральном бюджете России и целом ряде других, в т.ч. секретных документов[69].

Следует признать, что нередко эти нормативные документы и практическая политика оказываются не просто противоречивыми, но и откровенно вредными для обороноспособности страны. Как правило, это происходит (как в период руководства Минобороны РФ А. Сердюковым) из-за непрофессионализма. Так, именно в эти годы была фактически уничтожена военная наука, система технического обеспечения, медицинская служба и многое другое[70].

В настоящее время мы наблюдаем, что за последние 30 лет политика безопасности и военная политика России претерпели радикальные изменения, которые требуется оценить, как минимум, под разными углами зрения – политическим, экономическим, социальным и собственно военным. Отказ, в свое время, от баз за рубежом (на Кубе, во Вьетнаме, Египте и др. странах) очевидно признается ошибкой, сделанной под влиянием политических и экономических соображений, но требующей исправления. Не случайно в 2016 году не только был подписан договор о базе ВВС в Хмеймим, но и намечается аналогичный договор в отношении базы ВМФ в Тарусе, а также рассматривается вопрос о возвращении базы на Кубе, во Вьетнаме и в Египте (Сиди-Баррани).

Особенно важное значение в условиях радикальных изменений в политике приобретают теоретические и методологические исследования базовых проблем безопасности и военной политики, без которых собственно историческая и военно-техническая стороны во многом теряют свое практическое значение и актуальность. Ясно, что в 2016 году ВПО в мире перешла из состояния «напряженность» в состояние «конфликтность», которое характеризуется очень быстрыми и непредсказуемыми изменениями, которые нередко обладают инерцией и внутренней логикой, не зависящей уже нередко от политики, проводимой элитами. В истории человечества, в том числе и современной, было немало примеров, когда войны начинались «случайно», иногда по самым нелепым поводам: 100-дневная «футбольная» война Сальвадора и Гондураса; «пирожная война» 1838 года между Францией и Мессиной; «свиная война» 1859 года между США и Канадой и т.д. Сегодня такие поводы уже поставлены на поток – от спортивных соревнований до соревнований в политической риторике, что делает военный конфликт все более неизбежным.

 

 

 

 

 

2.2.г). НЧК и его институты как главное средство противоборства
ЛЧЦ в Евразии

Несмотря на различные политические системы… мобилизация гигантского
потенциала Евразии в области
человеческого капитала, природных
ресурсов, развития инфраструктуры,
образования и технологий могла бы
способствовать устойчивому
экономическому росту и повышению уровня жизни миллиардов людей[71]

Доклад НИИ ЕАБР

… достижение целей информационного противоборства может исключить
вооруженную борьбу, а, следовательно,
и военный конфликт в целом[72]

П. Дульнев, В. Орлянский,
военные эксперты

 

Резкое повышение значения роли НЧК и его институтов в развитии ЛЧЦ и наций и обеспечении их безопасности в XXI веке относится к совершенно объективным тенденциям, вытекающим из научно-технического, технологического и социального развития всего человечества[73]. Более того эти тенденции в еще большей степени усилились в результате «когнитивной революции», начало которой было положено переходным периодом в развитии человеческой цивилизации. Поэтому изменения в политическом и военном искусстве в способах и средствах ведения силовой политики, оказались осознанными с некоторым опозданием, которое совершенно характерно для последних десятилетий, когда социальные технологии (включая политическое и военное искусство) заказывает от осознания технологических изменений.

Во-первых, основное противоборство между ЛЧЦ в МО переносится из традиционных областей (контроль над государствами) в нетрадиционные, прежде всего, контроль над элитами и обществами, их системами ценностей, которые являются цивилизационными, а не государственными атрибутами, что немедленно отражается на политике и военном искусстве. Так бывший советник начальника Генерального Штаба ВС РФ И. Попов очень наглядно (хотя и заведомо упрощенно) изобразил эти изменения на следующем рисунке:

[74]

Последние кризисы и войны конца XX – начала XXI века отчетливо это показали. Именно политика западной ЛЧЦ навязать другим странам и ЛЧЦ свою систему ценностей (прежде всего в области прав человека и способах организации власти в стране) стало не только поводом, но и содержательной основой использования военной силы.

Анализируя войны второй половины XX – начала XXI вв., известный «советский диссидент», ученый-логик и социальный философ А. Зиновьев отмечает, что на смену «холодной» войне приходит «теплая» война: «когда к средствам „холодной“ войны стали присоединяться средства „горячей“ войны, новые средства, в особенности такие, как диверсионные операции глобального масштаба»[75]. По оценкам аналитиков, ярким примером «теплой» войны второго десятилетия XXI в. является противостояние США и Китая в Восточной и Юго-Восточной Азии. Наряду с этим отмечается изменение направленности атлантического вектора центра тяжести современной международной политики в пределы Индийского и Тихого океанов. Уже в ноябре 2009 г. во время своего первого визита в Восточную Азию, президент США Б. Обама, рожденный на Гавайях, возвел себя в токийской речи в ранг «первого тихоокеанского президента США». Американо-китайское противостояние с позиции «теплой» войны выражается в стремлении окружения Поднебесной кольцом военных баз, с одной стороны, и выстраивании ответной линии обороны в виде «нити жемчужин», с другой. Китайская стратегия «нити жемчужин» основана на построении сети портов и военных баз на территории таких стран, как Бангладеш, Иран, Мальдивы, Мьянма, Пакистан и Шри-Ланка. «Таким образом, Пекин делает все возможное, чтобы отстоять свои преимущественные права в Восточной и Юго-Восточной Азии. Однако это явно не состыкуется с западной концепцией сдерживания. И то, что китайцы считают вынужденной оборонительной мерой, на Западе могут трактовать, как акт агрессии. И наоборот, попытки Соединенных Штатов «сдержать» Китай в Пекине многие воспринимают как желание «варваров» зажать Поднебесную в тиски»[76].

Во-вторых, происходит перераспределение влияния между разными группами факторов, формирующих МО, в пользу международных акторов, глобальных тенденций и НЧК, о чем говорилось уже выше, что автоматически усиливает значение ЛЧК в группе международных факторов. Общее падение значения субъектов МО – государств, – как факторов формирования МО в пользу других факторов сопровождается и перераспределением влияния внутри этой группы. Это означает, что традиционное восприятие международных отношений прежде всего как отношений между субъектами МО – государствами – в XXI веке уступило свое место отношениям между ЛЧЦ, представляющими их коалициями, мировыми трендами и отношениями между акторами формирования МО.

В-третьих, цивилизационное «ядро» в эпоху глобализации продолжает оставаться существенно шире национально-государственных границ, заметно влияя на государственную политику. Примеров такого влияния в конце XX – начале XXI века – великое множество. Применительно к России это, в частности, до сих пор по достоинству не оцененное цивилизационное влияние русских в искусственно разваленном государстве (когда русские, по словам Зб. Бжезинского, испытали «исторический шок»)[77], ежечасно проявляющееся в бывших республиках Прибалтики, Молдавии, на Украине и на Кавказе и в Закавказье, а также Средней Азии. Но в еще большей степени это влияние можно рассматривать как фундамент, основу будущих новых отношений в рамках единой ЛЧЦ. Естественно, что в том случае, если этот потенциал используется. Очевидно, что эта тенденция «поиска совпадения интересов» усиливается глобализацией и обострением борьбы ЛЧЦ и стран за контроль над природными ресурсами, транспортными коридорами, космическими, медийным, кибер и пр. пространствами. В реальной политике она выливается в создание «политических кнутов» – ТПП и ТАП, с одной стороны, и БРИКС, ШОС, – с другой.

Развитие ЛЧЦ, в демографической и экономической области НЧК неизбежно ведет к росту потребления. Прежде всего в тех странах, где потребление – промышленное и личное – не соответствовало нормальным потребностям населения и экономики. Переход сотен миллионов граждан из категории «голодающих» в категорию «сытых» и даже «среднего класса» означает рост потребления в ряды, на сотни процентов. Это, в свою очередь, ведет к обострению борьбы соответствующих стран за природные ресурсы, потребление которых (в отличие от финансовых ресурсов) будет более точно характеризовать будущее соотношение сил в мире. Прежде всего между ЛЧЦ. Представление об усилении роли этих ЛЧЦ, например, дают данные о потреблении энергоресурсов в мире по регионам и видам топлива

[78]

 

Как видно из этих данных, американская ЛЧЦ, потреблявшая почти половину мировых энергоресурсов весь XX век, становится по объемам потребления вполне сопоставима с европейской и перестает доминировать на мировом рынке.

Однако еще более полное ощущение от повышения роли некоторых ЛЧЦ можно получить, если представить себе, что наравне с этим количественным демографическим ростом (хотя бы пропорционально) будет расти и главный фактор развития – национальный человеческий капитал (НЧК) Китая, Индии, Японии, Индонезии, Вьетнама и др. стран, а, значит, соответственно и их технологическая, промышленная и военная мощь, которые даже в начале XXI веке уже на 90–95% определяются количеством и качеством НЧК. Так, если в самом конце XX веке национальный человеческий капитал Индии привел к тому, что она стала крупнейшим экспортером ПО в мире, а в социальном плане – «самой большой демократией в мире», то уже к 2035–2040 годам Индия будет обладать:

– современной экономической структурой и социальными институтами, вполне сопоставимыми с развитыми странами;

– современными институтами НЧК;

– наиболее мощной экономикой, ВиВТ, а также вооруженными силами в мире.

В этом случае традиционное сравнение ВВП ЛЧЦ и центров силы уже не имеет значения потому, что рост человеческого капитала будет многократно увеличивать рост ВВП, военную и политическую мощь конкретной ЛЧЦ.

Из этих рассуждений следует неизбежный вывод: качество и количество ВиВТ, личного состава ВС некоторых локальных цивилизаций уже в недалеком будущем будет намного превосходить существующие характеристики наиболее развитых стран. Пока что эта тенденция подтверждается в деталях.

В частности, если рассматривать войну на Украине как столкновение двух локальных цивилизаций и их представителей, то становится ясно, что:

– эта борьба имеет стратегическое, цивилизационное значение для народа Украины;

– она отражает остроту назревших противоречий между двумя локальными цивилизациями: западной и российской в силу нежелания России терять свой суверенитет;

– выбор средств такой борьбы определяется их значением прежде всего для идеологического, цивилизационного и мировоззренческого противоборства;

– приоритетность использования таких средств борьбы зависит от того, насколько они соответствуют характеру (цивилизационному) противостояния.

Сказанное выше, требует особенного внимания при анализе и прогнозе развития МО на анализе собственно ЛЧЦ и их специфических особенностей в современном мире[79]. Более того, только анализ традиционных факторов формирования МО представляется уже очевидно недостаточным. Даже если этот анализ и учитывает влияние на МО других, в т.ч. новых факторов формирования в XXI веке.

 

 

ГЛАВА 3. Значение отношений между ЛЧЦ для базового сценария
развития военно-политической обстановки (ВПО) в Евразии в XXI веке

В XXI веке успешными будут
государства, способные воспользоваться историческим опытом для интеграции
современных показателей силы
и жизнеспособности[80]

А. Цыганков,
профессор Калифорнийского
университета

Война – это вооруженное столкновение между двумя независимыми политическими единицами с использованием
организованной военной силы в целях проведения государственной политики[81]

К. Клаузевиц

 

Усиление значения и роли отдельных ЛЧЦ для формирования международной обстановки ведет к неизбежному усилению влияния цивилизационного фактора на формирование производной от МО военно-политической и стратегической обстановки (ВПО и СО).

Эти отношения между ЛЧЦ – отношения «высшего уровня», определяющие во много как будущее всей человеческой цивилизации, так и во многом определяющие развитие тех или иных сценариев международной обстановки (МО) и, как следствие, – военно-политической обстановки (ВПО), стратегической обстановки (О), а также характер международных войн и конфликтов.

Эта общая логика и последствия развития отношений между ЛЧЦ неизбежно отводят особую роль определению сценариев развития отношений как между ЛЧЦ, так и внутри ЛЧЦ. Этот «высший уровень» определяет и направленность развития тех или иных сценариев МО. Так, теоретически, можно выделить следующие сценарии развития отношений между ЛЧЦ в XXI веке в качестве возможных и вероятных.

Как видно из предлагаемой схемы, решающее значение для определения будущего сценария развития МО–ВПО–СО имеет точный выбор того или иного сценария развития отношений между ЛЧЦ. Так, если, например, выбор будет в пользу будущего сценария «Партнерства ЛЧЦ», т.е. близкого сотрудничества между ЛЧЦ, то и все мировое развитие пойдет по этому пути. Из сценария «Партнерства ЛЧЦ» вытекает непублично очень высокий уровень сотрудничества и отсутствие противоборства, а тем более конфронтации. Не говоря уже о сценариях военно-силового противоборства.

На рисунке рассмотрен в качестве наиболее вероятного сценарий «Противоборства ЛЧЦ», который может быть реализован (условно) в одном из трех сценариев развития МО, а тот, в свою очередь в различных сценариях ВПО. Не вдаваясь в подробную аргументацию и обоснование того, почему я рассматриваю этот сценарий в качестве наиболее вероятного (основной аргумент остается прежним: стремление западной ЛЧЦ не допустить силовыми и военными средствами изменения ситуации в мире), я попытался очень схематично показать вероятное развитие этого сценария и превращение его в сценарии МО, ВПО, СО, а также войн и конфликтов.

В то же самое время следует иметь в виду два принципиальных соображения. Во-первых, теоретически возможными остается и развитие других сценариев взаимоотношений ЛЧЦ, а, во-вторых, внутри самого процесса развития ЛЧЦ происходят революционные изменения и смена парадигм, которые неизбежно приведут к радикальным сдвигам в отношениях между ЛЧЦ в перспективе 15–20 лет. Ряд исследователей иллюстрируют эту мысль следующим образом.

С конца ХХ в. пришло время постиндустриальной цивилизационной революции. По сравнению с предшественницей она носит более глубокий и радикальный характер, охватывает более длительный временной отрезок, поскольку в ее основе лежит переход к очередному историческому суперциклу в развитии глобальной цивилизации, формирование пятого поколения локальных цивилизаций, становление интегрального социокультурного строя[82].

Переход от одного поколения цивилизаций к другому всегда – смена исторического качества, иными словами – революция». Как раз такая цивилизационная революция – смена поколений цивилизаций – происходит в наше время: «Мы находимся внутри процесса смены исторических эпох… Логика всемирно исторического процесса позволяет предположить, что по завершении переходной эпохи сформируется новое поколение локальных цивилизаций». Можно согласиться с этой позицией[83].

Это выражается, в частности, в том, что развитие вероятных конфронтационных сценариев отношений между отдельными ЛЧЦ в XXI веке неизбежно имеет следствием усиление не только силовых, но и военных инструментов политики. Так, наиболее вероятный сценарий развития МО в XXI веке это сценарий «Военно-силового противоборства ЛЧЦ», который (в соответствии с долгосрочным прогнозом до 2040 года) будет реализован в одном из своих военно-силовых вариантов в зависимости от конкретных внешних и внутренних условий. В самом общем виде этот сценарий представляет собой следующую логическую последовательность[84].

Главное, что следует из подобной логики, это то, что наиболее вероятным сценарием развития МО в XXI веке является сценарий глобального «Военно-силового противоборства ЛЧЦ», который реализуют уже в настоящее время США и возглавляемая ими западная ЛЧЦ. Именно из этого сценария (в одном из его конкретных вариантов) формируется будущее человечества, где роль военной силы и ее составляющих в формировании конкретной стратегической обстановки и более общей военно-политической обстановки будет решающей. Поэтому полезно посмотреть на эту логику развития МО–ВПО–СО с более «высокой» точки зрения отношений между основными ЛЧЦ в XXI веке[85].

 

 

 

3.1. Наиболее вероятный сценарий развития военно-политической обстановки (ВПО) в Евразии .

…  тому, кто
будет господствовать в Северной Америке, фактически гарантирована роль доминирующей мировой державы.
В XXI в. (как минимум) такой
державой будут США[86]

Дж. Фридман,
политолог

Грядущий конфликт между цивилизациями – завершающая фаза эволюции глобальных конфликтов в современном мире[87]

С. Хантингтон,
политолог

 

После такого вывода С. Хантингтона, сделанного еще в самом начале 90-х годов XX века, прошло более 20 лет, которые полностью подтвердили его правоту. Для некоторых это было ясно даже в условиях эйфории, которая последовала после окончания холодной войны, и отнюдь не способствовала тому, чтобы политики обратили внимание на его пророчества. Но именно этот вывод логично объяснил «неожиданное» резкое обострение МО с конца XX века, которое развивалось «по нарастающей» от войны в Ираке и Афганистане до конфликта на Украине и войны в Сирии. В центре всех этих конфликтов не случайно оказалась Евразия – именно там столкнулись интересы старого (западного цивилизационного ) центра силы и новых центров силы – исламского, китайского и российского, которые еще только стали осторожно заявлять о несогласии с ролью Запада.

Понять и объяснить каждый из этих конфликтов или войну в Евразии можно самыми разными, в т.ч. прямо противоположными причинами, но общий «знаменатель» для них и всего процесса обострения МО можно только исходя из логики конфликта западной ЛЧЦ с другими ЛЧЦ за сохранение своего контроля в мире над сложившимися по его замыслу финансово-торговыми и политическими системами. Эти нормы и правила по сути имели со стороны Запада не столько международно-правовое, сколько цивилизационное обоснование. Именно поэтому он стал конфликтом не столько между старым и новыми центрами силы, сколько конфликтом между ЛЧЦ.

Таким образом, в процессе анализа и прогноза разрабатывается как логико-теоретическая схема (модель), так и эмпирическая, причем как первая, так и вторая, взаимно дополняют друг друга и не должны (в идеале) вступать в радикальные противоречия, исключающие полностью один из двух анализов. При этом изначально выдвигается условие, что в итоге должен остаться «только один», наиболее вероятный вариант сценария развития МО, который и является рабочей гипотезой для эмпирического анализа. Так, логико-теоретическая модель развития МО в упрощенном виде (как и всякая модель) представляется следующим образом: (рис.)[88].

Таким образом, из рисунка, отображающего логическую модель МО и взаимосвязи с ней ВПО и СО, видно, что будущий сценарий развития МО предопределяется развитием и взаимоотношениями между ЛЧЦ и формируемыми ими союзами и коалициями, а конкретный (наиболее вероятный) вариант того или иного сценария развития МО и вытекающего из него вариант сценария ВПО является следствием таких взаимоотношений. Это первое и главное исходное теоретическое положение анализа и стратегического прогноза развития МО.

Другое теоретическое положение относится к структуре собственно международной обстановки, а также факторам и тенденциям, влияющим на ее развитие. В различных работах мы по-разному, иногда достаточно подробно описывали свое видение этой проблемы[89]. В данном случае необходимо отметить, что рассматриваются три основные группы объективных факторов и тенденций, влияющих на формирование (в т.ч. вероятность) того или иного сценария МО:

– глобальных, мировых тенденций в развитии человечества – экономических, информационных, биологических, экологических, финансовых и т. д., чье влияние сказывается на всех сторонах формирования МО и ВПО;

– группа традиционных факторов – субъектов МО – государств и наций, но, прежде всего, локальных человеческих цивилизаций;

– группа относительно новых факторов – негосударственных и межгосударственных акторов, участвующих в формировании и развитии МО:

а) международные организации и институты, коалиции, союзы и пр.;

б) негосударственные акторы – общественные организации, партии, сетевые сообщества и др.

Кроме этих трех групп объективных факторов огромное значение для формирования МО в XXI веке стала играть группа субъективных факторов, связанных с национальным (цивилизационным) человеческим капиталом и его институтами, а также процессом подготовки и принятия политических решений. Эта группа факторов выделилась из группы объективных глобальных тенденций и стала играть самостоятельную, все возрастающую роль только в XXI веке, хотя и в прежней истории человечества ее было невозможно полностью игнорировать.

В целом все группы в совокупности представляют десятки тысяч факторов, субъектов, акторов и тенденций, большинство из которых может иметь много характеристик и параметров. Так, только один из традиционных субъектов МО – государство, – например, Российская Федерация, имеет сотни важнейших параметров и критериев – от численности населения и территории, до величины ВВП, внешнего долга и численности ВС, – которые влияют на формирование существующего и будущего сценария развития МО. Как уже говорилось, до настоящего времени традиционно используются в прогнозах в основном оценки только традиционных показателей и критериев – демографические, географические, финансовые. Поэтому конкретный вероятный сценарий развития МО неизбежно должен учитывать максимально полно не только эти «физические», реалии, но и идеологические «намерения» правящей элиты по реализации этих реалий.

Для целей анализа и прогноза такое огромное число факторов и их показателей не является принципиальным затруднением. Существующие мощности вычислительной техники позволяют, например, одному из компьютеров Концерна ВКО «Алмаз-Антей» отслеживать в реальном времени состояние более 50 000 факторов, т. е. – если применить к оценке МО – тысяч факторов, формирующих МО. Проблема заключается в построении методики и алгоритма, которых до сих пор не существует. Так, судя по всему, прогноз будущей ВПО делается до сих пор на основе анализа всего лишь двух групп факторов – количества и качества ВиВТ и численности ВС.

Между тем анализ политики всего лишь одного субъекта МО – какого-то одного (из 200) государства – предполагает исследование не только изменения его количественных параметров (численности населения, ВВП и т.д.), но, прежде всего, его качественных характеристик: основных целей, формулируемых правящей элитой и соответствующих стратегий. Так, даже в основу традиционного конкретного анализа политики и стратегии субъектов МО положены, как правило, два основных исследования: анализа интересов (потребностей) этого субъекта и ценностей (нации, государства) и реальных возможностей этого субъекта МО, что очень схематично можно показать на следующем логическом рисунке (рис.)[90].

На самом деле для точного анализа политики (одного!) субъекта МО этого мало, ведь кроме того, на формирование политики и стратегии этого субъекта МО влияют такие группы факторов, как:

– внешние условия и влияние внешних факторов, в т.ч. внешние вызовы и угрозы;

– субъективное восприятие правящей элитой этого субъекта МО всех групп факторов – объективных интересов и ценностей, внешнего влияния, наличия возможностей и ресурсов, что в итоге выражается как в субъективном формулировании политических целей, так и соотношения «цели-средства», лежащего в основе любой стратегии.

Таким образом, для точного анализа МО и ее долгосрочного прогноза необходимо проанализировать не только «по отдельности» все группы указанных факторов, а именно:

– развитие мировых тенденций;

– субъектов МО;

– акторов МО,

– а также влияние НЧК и его институтов,

но и все эти факторы и тенденции во взаимосвязи и в динамике, в той степени влияния, которая оказывается ими друг на друга. Именно эта часть анализа и является наиболее сложной потому, что архитектура и структура МО достаточно быстро меняется. Для иллюстрации приведем самый простой пример развития архитектуры МО за последние 60 лет, как его видит известный японский политолог К. Исигоока[91]. Он, в частности, рассматривает три ситуации, которые характеризуют состояние МО в XXI веке. Это означает, что для современного анализа необходимо учитывать «остаточное» влияние (экономическое, историческое, правовое и пр.) прежних состояний МО.

Очевидно, что МО радикально изменилась после 1990 года, что требует положить в основу современного анализа уже новую архитектуру МО, а прогноза – возможную будущую архитектуру. Это позволяет избежать изначально искажения в анализе, которое неизбежно из-за субъективного восприятия ВПО и СО, что, к сожалению, случается. В самом простом виде эту новую (однополярную) архитектуру можно представить следующим образом (рис.).

Как видно из модели новой архитектуры МО, сложившейся после 1990 года, основную роль играют страны, представленные в западной ЛЧЦ во главе с США. Вплоть до середины второго десятилетия XXI века эта архитектура не оспаривалась публично. Война на Украине, создание БРИКС, ШОС и ЕАЭС привело, однако, к тому, что в 2012–2015 годах произошло резкое «переформатирование» архитектуры МО в публично-международном пространстве. Фактически было заявлено о появлении политически и экономически альтернативных центров силы, способных претендовать на изменение сложившихся в предыдущие годы под эгидой и контролем США систем.

Естественно, что новая модель и структура МО, заявленная в 2015 году, еще не стала пока свершившимся фактом, но и не учитывать этой очевидной тенденции в развитии МО (а, следовательно, и ВПО, и неизбежно СО, что уже было продемонстрировано в Сирии и на Украине) невозможно. Так, «на полях» заседания Генассамблеи ООН в сентябре 2015 года уже была запланирована встреча лидеров стран- членов БРИКС, а США немедленно отреагировали на изменение МО в том же 2015 году появлением нового варианта «Стратегии национальной безопасности»[92] и «национальной военной стратегии США»[93].

Еще сложнее представляется прогноз будущей структуры и модели МО на 2030–2040 годы XXI века, когда новые центры силы наберут свою мощь и смогут претендовать на военно-силовое изменение существующих международных норм и правил в свою пользу. Очень многое после 2030 года, например, будет зависеть:

– от того, насколько успешно США смогут силовыми средствами нейтрализовать изменение соотношения сил в пользу новых центров силы;

– насколько успешно смогут развиваться новые центры силы относительно западной ЛЧЦ и друг друга;

– насколько успешно будет развиваться западная ЛЧЦ и многих других факторов.

Как видно из рисунка, будущая МО и ВПО (как ее составная часть) будут формироваться под влиянием, прежде всего, противоборства ЛЧЦ, которое будет определяющим по отношению к двум другим основным группам – мировым тенденциям и негосударственным акторам. Потому, что ЛЧЦ во многом смогут интегрировать в свое развитие, как общемировые закономерности развития, так и роль негосударственных акторов. Во многом потому, что сами ЛЧЦ являются синтезом развития как объективных факторов – субъектов государств-лидеров ЛЧЦ, цивилизационных тенденций, так и акторов – религиозных, общественных, международных и иных организаций, а также субъективных тенденций развития НЧК локальных цивилизаций и наций.

Таким образом, стратегический прогноз развития модели будущей архитектуры МО, в котором реализуется конкретный сценарий развития, лишь задает самые «общие рамки» долгосрочного прогноза, которые очень важны, но не несут в себе конкретного содержания. Такое конкретное содержание предоставляет прогноз развития субъектов МО – ЛЧЦ, государств и акторов, а также глобальных тенденций, – которые должны рассматриваться в единой системе, во всей своей взаимосвязи, а не по отдельности. Такой конкретный прогноз предполагает, что необходимо двигаться от частного (анализа и прогноза отдельного фактора) к общему (сумме этих факторов). В частности, необходим прогноз если не всех 200 государств, то ведущих стран мира – «Большой двадцатки» (25–30 государств), которые будут формировать будущий облик МО, а также, безусловно, всех ЛЧЦ и основных акторов.

Но, этот же, конкретный прогноз развития отдельных субъектов и акторов МО должен интегрироваться изначально в одну из теоретически обоснованных моделей развития сценариев МО. В противном случае даже наличие огромного числа систематизированных фактов и данных не обеспечит условий для прогноза конкретного варианта развития МО.

Изменение и перераспределение влияния между странами и ЛЧЦ в начале XXI века привело правящие элиты этих государств к необходимости переоценки существующих внешнеполитических стратегий ЛЧЦ, прежде всего западной, претендующей на сохранение мирового лидерства в будущем, когда произойдет неизбежное изменение в соотношении сил. Так как в этой стратегии особенно сильное влияние приобрел силовой, даже военный, компонент, то соответственно и возрастает влияние военно-политической и военно-стратегической обстановки на формирование МО, происходит своего рода «силовая милитаризация» политики. Это, в свою очередь, требует, как справедливо заметил цитируемый выше А. Цыганков, «интеграции современных показателей силы», а также неизбежно переоценка классической формулы войны, данной К. Клаузевицем.

Исходя из предложенного выше определения стратегической обстановки (СО), как конкретной военно-политической и международной обстановки, в которой реализуются принципы военно-силовой системной и сетевой стратегии западной ЛЧЦ[94]. Можно также предположить, что анализ и прогноз возможных сценариев развития СО в XXI веке (в силу своей сугубой конкретности и субъективизма), требует особенно скрупулезного  внимания и подходов, которые исключают простую экстраполяцию существующих тенденций в развитии МО и ВПО, а тем более привычный, традиционный анализ и прогноз, опирающийся исключительно на исследование перспектив развития ВиВТ. Это означает переоценку традиционных моделей ВПО и СО.

 

 

 

3.2. Влияние сценария «Военно-силового противоборства ЛЧЦ»
на развитие стратегической обстановки (СО)
в Евразии

 

Самые значительные конфликты будущего развернуться вдоль линий разлома между цивилизациями[95]

С. Хантингтон,
политолог

 

Классическая логическая модель развития МО, о которой говорилось выше, – отношения между ЛЧЦ, ведущие к разным сценариям МО, а затем ВПО и СО, в XXI веке неизбежно претерпит изменения потому, что значение промежуточных звеньев (наций, государств, коалиций) будет ослабевать, а конфликты между ЛЧЦ могут сразу приобретать стратегический характер.

Как видно из рисунка, в новой модели резко усиливается роль СО, которая только с появлением ЯО стала относительно самостоятельной, влияющей на политику.

Такой анализ СО и ее влияния на глобальную и региональную обстановку предполагает максимальный учет субъективных факторов, в т.ч. личных представлений наиболее влиятельных лидеров правящей элиты западной ЛЧЦ. В этом случае, например, неизбежен вывод о том, что характер СО и современных войн уже изменился настолько, что позволяет говорить об отсутствии ясной границы между войной и миром, а тем более о фиксированном международно-правовом определении и признании такого состояния. Другими словами об изменении сущности и характера войны, когда «мир» может быть «войной» (и наоборот), а международно-правовые оценки войны и конфликтов – результатом обычной политики дезинформации, в которой участвуют лидеры государств.

Важно, что противостоящая западной ЛЧЦ правящая элита, против которой направлена такая политика, должна понимать и признавать эти реалии. Что отнюдь не является очевидной реальностью. Так, значительная часть российской правящей элиты, представленной либеральным лагерем, не признает этих реалий просто по политико-идеологическим соображениями, боясь оборвать свои групповые и личные связи с Западом. Но, не признавая этих реалий, эта часть правящей элиты отнюдь не перестает влиять на политический курс страны, что превращает такую политику в откровенно кричащее противоречие.

Как видно из рисунка ниже, любая политическая стратегия включает в себя участие в формировании МО, ВПО и СО, но совершенно в разной степени, в зависимости от конкретных акцентов и задачи поставленных политической элитой. В одних случаях, когда роль военной силы незначительна, влияние ВПО–СО на формирование МО оказывается небольшим, либо вообще незаметным. Так было, например, во внешней политике США в период изоляционизма, а СССР – в период индустриализации и коллективизации.

В других случаях, когда военная сила превращается в основной политический инструмент, влияние СО и ВПО на формирование МО становится доминирующим. Так, накануне войны СССР с Финляндией неблагоприятная СО (угроза Ленинграду и всему северо-западному промышленному району) резко и неблагоприятно повлияла не только на европейскую ВПО, но и на всю МО. Маленький военный конфликт, в котором участвовало несколько дивизий, чуть не привел к военной интервенции в СССР Великобритании и резкому изменению логики развития отношений между двумя военно-политическими коалициями.

 

Из этого рисунка абстрактной модели стратегии западной ЛЧЦ видно также, например, что более общая часть относительно СО – военно-политическая обстановка (ВПО), охватывает и значительно более широкую область всего политического процесса взаимоотношений субъектов и акторов МО в мире (обозначена на рисунке пунктиром), а еще более общая – международная обстановка (МО) включает дополнительно международные реалии и ведущие тренды (группа факторов «Б») и часть системы национальных ценностей и интересов. Наконец, самая общая – отношения локальных ЧЦ, точнее совокупность всех локальных ЧЦ, – представляет собой общую основу, фундамент для понимания характера и будущих сценариев развития не только МО и ВПО, но и СО. Иными словами всю МО можно представить в виде одной из фигур своего рода «матрешки», где более крупной является «матрешка» межцивилизационных отношений, а более мелкие – военно-политическая и военно-стратегическая. Этот образ можно проиллюстрировать на примере Ливии и войны против нее западной ЛЧЦ и ее сателлитов 2011 года, когда МО–ВПО и СО характеризовались следующими обстоятельствами:

– стабильная Ливия и МО в Северной Африке, находящихся вне полного контроля западной ЛЧЦ, не устраивали Запад. Ливия выступала в той или иной форме в качестве суверенного субъекта МО, претендуя одновременно на роль одного из лидеров исламской ЛЧЦ, что и явилась главной причиной конфликта, имевшего, прежде всего, межцивилизационную форму;

– стабильные МО–ВПО и СО не позволяли западной ЛЧЦ изменить ситуацию политико-дипломатическими или финансово-экономическими средствами, поэтому было принято решение силовым образом дестабилизировать СО с мощью исламских радикалов и управляемой оппозиции. Дестабилизация СО в короткие сроки привела к дестабилизации ВПО и МО, которые сохраняются с 2011 года;

– дестабилизация СО привела к достижению главной цели – смене политического режима и публичному наказанию лидера, что явилось уже своего рода традицией после падения Наджибуллы – в Афганистане; Чаушеску – в Румынии; Хусейна – в Ираке; Милошевича – в Югославии и т.д.

Таким образом новая модель политической стратегии западной ЛЧЦ предполагает:

– во-первых, дестабилизацию СО вокруг субъекта МО;

– во-вторых, создание враждебной ВПО в регионе;

– в-третьих, ликвидацию правящего режима;

– в-четвертых, публичное уничтожение лидера.

Именно этот алгоритм попытались использовать на Украине в 2013–2014 годах, когда спасение В. Януковича оказалось случайностью, не имеющей политических последствий.

Изменения в стратегиях ЛЧЦ и государств, а также в сценариях развития МО–ВПО являются «конечным продуктом», более того, – частным конкретным случаем – развития более общего сценария развития человеческой цивилизаций и взаимоотношений между локальными цивилизациями. Это подтверждает, в частности, война на Украине 2014–2015 годов, которая может быть понята прежде всего как вооруженный конфликт между двумя локальными цивилизациями и их представителями в элите страны проживающими на Украине. Первая из них – «западноевропейская» – хотела ассоциировать себя максимально быстро с Западом, в том числе через противопоставление с «восточноевропейской» (российской) локальной цивилизацией. Вопрос только в том, насколько этот процесс полностью совпадал с интересами Запада, а также насколько он был им инспирирован и искусственно обострен. Без ответа на этот вопрос невозможно дать точную оценку МО, сложившейся в 2014–2015 годах на Украине[96].

Думается, есть все основания считать, что, как и в случае с Ираком и Ливией, сценарий развития и обострения СО на Украине был не просто использован, но и заранее точно разработан и выполнялся с помощью Запада в рамках начатой им еще в 90-е годы XX века системной и сетецентрической войны в последние 20–25 лет. Налицо ясный план, чётко сформулированные цели, последовательность в их достижении (несмотря на то, какая администрация находилась в Вашингтоне), выделение необходимых ресурсов и многое другое, что свидетельствует о тщательно разработанной и последовательно реализуемой стратегии. При этом алгоритм принятия решений в отношении такой стратегии остается достаточно простым. Он представляет к началу второго десятилетия следующий набор принципов и действий, объединенных в систему:

– создание и утверждение в общественном сознании неких «универсальных» общих принципов и международных норм, автором и защитником которых выступает западная ЛЧЦ;

– обеспечение информационной поддержкой таких принципов и норм как «единой» системы ценностей и интересов западной ЛЧЦ;

– формирование военно-политической глобальной коалиции западной ЛЧЦ;

– создание системы международной безопасности, опирающейся на эту коалицию западной ЛЧЦ;

– консолидацию правящих элит западной ЛЧЦ на основе общей системы ценностей и при помощи военно-политической коалиции;

– единые силовые (и вооруженные) действия западной ЛЧЦ по продвижению своей системы ценностей и интересов в мире, провоцирующие резкое обострение СО и дестабилизацию всей ВПО и МО не только в стране, но и в регионе, когда последствия приобретают глобальный характер.

В этой связи возникает множество вопросов, среди которых наиболее важный можно сформулировать следующим образом: как, зная о планах дестабилизации СО и ВПО, помешать искусственному развитию конфликта? И, связанного с этим другого вопроса, прямо касающегося сегодняшней внешнеполитической стратегии России: если не удалось предотвратить обострения СО и военного конфликта, каким образом его закончить (выйти)?

По сути дела ответ на эти вопросы касается не только позиции России на переговорах в Минске, которая может быть расценена как единственная реальная возможность предотвратить развитие конфликта и глобализации негативного развития СО на Украине, но и в принципе более широкого подхода по нейтрализации усиления военно-силового сценария развития МО. Проблема – создания эффективного алгоритма противодействия такой стратегии западной ЛЧЦ[97].

Если рассмотреть эту новую системную сетецентрическую стратегию западной ЛЧЦ и существующий алгоритм принимаемых ею решений в отношении частных внешнеполитических примеров, то оказывается, что ее практическая «применимость» подтверждается полностью не только в отношении Ирака, Афганистана, Ливии, Сирии, Йемена и Украины, но и в глобальном масштабе в XXI веке. Другой вопрос заключается в том, насколько перспективны эти сценарии развития ВПО в мире в будущем? Как представляется, с точки зрения интересов западной локальной цивилизации, эти сценарии стратегически, в долгосрочной перспективе, полностью адекватны существующим на Западе стратегиям мирового лидерства, а значит при прогнозе будущих сценариев развития ВПО и СО в мире вообще и на Украине, в частности, следует исходить именно из этой предпосылки. Другими словами модель и алгоритм действий вероятно будет следующим:

– обострение СО с помощью «третьих сил» (ЧВК, «оппозиции», радикалов, провокаций и т.п.) до уровня странового и регионально конфликта;

– превращение этого конфликта в локальную или региональную войну и формирование на этой основе соответствующей ВПО;

– развития МО в нужном направлении, угрожая эскалацией конфликта, сменой режима и уничтожением лидера.

Именно такие сценарии, как уже говорилось, разыгрывались повсеместно и реализуются в 2015 году на Украине, в Сирии, Йемене и ряде других стран. Противодействие развитию этого сценария смогли оказать в Египте и частично в Сирии, где удалось консолидировать значительную часть правящих элит.

Очень важно понимать в этой связи последовательность и приоритетность различных систем ценностей в представлении различных частей правящих элит для того, чтобы правильно оценить будущий характер СО и характер войн и конфликтов в XXI веке. И не только за рубежом, но и в России. В данном случае в системе ценностей одной части российской элиты заложено старое представление о неизбежном глобальном характере войны, которое автоматически означает ее «недопустимость», «немыслимость», что одновременно означает готовность к смене национальных систем. В частности и сегодня у значительной части российской правящей элиты и общества сохраняется миф о том, что война это такой вооруженный конфликт, который сопровождается неизбежно массированным использованием ядерного оружия. Другими словами, если нет ядерной войны или по крайней мере крупномасштабной войны, то и нет войны вообще. Граница между «войной» и «невойной» – массированное использование ВС, ВиВТ, а т.ч. ядерное. До тех пор пока этого нет, нет и войны.

Это – опасное заблуждение, которое вызвано старым, инерционным и очень субъективно-ошибочным мышлением при котором только массированные боевые действия с крупными потерями означают войну. На самом деле войны, (причем крупномасштабная и даже с еще большими потерями), которые сознательно игнорируются, с Россией и другими странами уже идет не первый год. В Ираке в результате этой войны погибло почти 1 000 000 граждан, в Афганистане – сотни тысяч, но и в России (если сложить все потери в локальных конфликтах за 1989–2015 годы) такие потери могут быть не меньше. Фактически конфликт на Украине унес жизни тысяч бывших советских граждан, проживавших на этой территории в едином государстве до 1991 года.

Это – полномасштабная война, преследующая и достигающая определенных политических результатов. И дело даже не в том, что есть немалые жертвы и огромные экономические потери, а в том, что некоторые политические цели такой войны уже вполне реализованы и будут реализовываться. В частности:

– развален ОВД и СЭВ, а лидеры стран-союзниц СССР уничтожены или репрессированы;

– развален СССР и разделен на государства, часть